Шорт-лист Премии Бабеля
 
Тексты рассказов номинантов

  Елена Андрейчикова

МЕЛАНХОЛИЯ МЯСА
                                                                                                    
Изойду слюной, пока пожарим эти стейки. Мясо – вот что собственно и мотивирует меня иногда проводить время с людьми. Оно сближает. Сегодня еще и несколько важных временнЫх и пространственных обстоятельств: бабье лето, выходной день, дача на берегу Днестра, три ряда созревших помидоров сорта «Черный принц». И то самое мясо. Свиная шея, купленная утром на Привозе у болтливой тетки-перекупщицы в выцветшей косынке, умело строящей из себя колхозницу, а на самом деле всю жизнь проживающей на Новосельского. Сто семьдесят гривен за килограмм – так нагло дорого. В вырезке было килограмма три, не меньше. И весь кусище был с тонкими прожилками, в меру жирный, бледно-розовый – одним словом, свежий. При мысли о хорошем мясе я всегда улыбаюсь. А что еще в этом мире может по-настоящему радовать?
Диана нарезает его идеальными для прожарки на решетке кусками, поперек волокон - я контролирую. Соль, перец молотый. Руки мои протестуют, когда она достает перец душистый. Она пытается объяснять, что Петрович, который должен скоро присоединиться к нам, в прошлый раз добавил его в маринад, а еще лук и лавровый лист, и заканчивает совсем лишним аргументом: «Ну было же вкусно, вспомни». На что я со всей широковозможной для себя улыбкой посылаю ее в жопу. Жопу Петровича. Мысленно. Я давно не трачу слов: людям, во всяком случае, понятливым, достаточно правильных взглядов.
В два часа начинают подъезжать машины, чьи-то нервные руки терзают звонок и ноги стучат по воротам. Прибыли любители до отвала набить желудок до полуночи, а после полуночи лечить внезапную изжогу. Я же съем ровно столько, сколько моему, честно сказать, субтильному организму положено.
Диана всех встречает и вежливо улыбается. Хорошая, в сущности, женщина. Но слишком уступчивая. Меня это почти бесит, хотя я практически не способен выходить из себя из-за чьих-то поступков. Она женщина – и это предопределяет все ее слабости. Если на них смотреть сквозь легкое снисхождение, мне можно, я любя, я не сексист, то она бывает даже очаровательной.
Ей двадцать два. На восемь лет меня старше, но это совсем не значит, что взрослее или умнее. Русые густые волосы до талии. Архаизм, конечно, дикий. Но мать который год упорно отговаривает ее постричься: мол, пожалеешь. Вот она и жалеет который год. Себя. Но боится, видимо, пожалеть еще больше.
Сегодня Дэ в белом. Дэ – это коротко «Диана». Сколько же пафоса родители вложили в ее имя! И вы еще фамилию не слышали. Она давно догадалась, что эта буква, произнесенная мной, может означать все что угодно, поэтому иногда косит сжатыми губами в сторону, когда я ее зову.
Все говорят, что Дэ похожа на отца. Разве что привычкой кусать ногти. Недавно она, что редко случалось, села рядом с матерью за стол на таком же пикнике, и я мог дольше обычного их разглядывать и сравнивать – и вот здесь я обнаружил очевидное, во всяком случае для меня, сходство. Внешнее, конечно. Потому что Дэ без матери не может даже выбрать цвет помады, это же всем известно, а та в ее возрасте уже управляла отцом. Замечу, что иногда проще управлять, например, металлургическим заводом.
Осень анархичная в этом году. В начале сентября плюс десять и дождь, переходящий в град. А теперь жара. Листья опадают зелеными, не успев постареть как следует. Вот мы и собираемся каждые выходные. И каждый раз как последний. Ведь скоро зима и на улице не посидишь. Закупаем продуктов все больше и больше: курица, свинина, баранина, овощи, фрукты, четыре вида хлеба, вобла для старта, торт под занавес. Пиво, вино, джин, виски, самогон. На любой вкус. Выбирай что хочешь и мешай с чем хочешь.
Какая досада! Шампанское забыли.
– Алло, Петрович! С тебя два ящика брюта.
Мельники приехали. Мельник-женщина начнет через два часа ныть, потому что она за рулем, ей скучно, трезво и тошно. И Мельник-мужчина будет скоропостижно напиваться,   поднимая один за другим тост во славу любимой жены, обнимать ее и щипать где-то между ног, чтобы таяла, чтобы успокаивалась, чтобы терпела, сколько ему нужно.
Дэ за столом обычно сидит тихо, глаз не поднимает. Но бокал регулярно. Всегда пьет красное сухое. И мне нравится стабильностью хоть в этом. Потому что все, что я могу рассказать о ее жизни, - сплошной хаос. Мать-холерик, отец-меланхолик, брат-мизантроп, школа с физико-математическим уклоном, филологический вуз, маркетинг в Австрии, шахматы, ландшафтный дизайн, обреченная любовь к поэту, потенциальная любовь с банкиром.
Самогон из бутылки нюхает. Вообще она не дура. Точно не дура. Но иногда да.
– Когда замуж, Дианочка? – стандартный вопрос от Мельника, взгляд которого, шастая по столу в поисках идеальной закуски, натыкается на дочь друга.
– Подожди, ей еще год учиться, – спешит за Дэ ответить мать.
– Ой, сколько можно ей учиться! Будет сильно умной – замуж никто не возьмет. И вообще пора внуков для нас рожать! А давайте выпьем за детей! – закрывает тему отец.
Я же знаю, как она относилась к Жене. Мы никогда не говорили о нем, но это было очевидно. Возраст. Гормоны. Нестабильность психики. Первая любовь.
По вечерам они смотрели в ее комнате черно-белые фильмы. Феллини, поцелуи, бутерброды: бородинский хлеб, мед, а сверху малосольные огурцы. Пищевое уродство. Но ели же оба.
– Поэт? Замуж? Ты в своем уме? Может, хотя бы за художника? – пытался шутить отец.
– Где вы жить собираетесь? С его мамой? Фу! Чем питаться будете? Рифмами? Ха! Только через мой труп! 
Любимый козырь матери в любой игре – ее труп.
Дэ тихо плакала. Но на бунт не решилась. Родители отправили ее учиться в Вену.
Снова стук – еще гости.
– Дианочка, беги открывай, Евгений приехал!
Побежала, малахольная. Евгений, но не тот.
А у меня желание пребывать с людьми, еще и в таком количестве, заканчивается. Жду мяса. Пью морс. От запаха вина меня воротит. 
Дэ возвращается. Румяная. Щеки и даже уши красные. Целовалась с ним, что ли? Евгений этот позади. Два метра перспективы – банкирский клерк и бывший спортсмен.
Хотя Женя, который поэт, мне тоже не нравился. Стихи хорошие, а он нет. Не потому что ревную. Глупости, с чего бы это? Он даже не протестовал, когда она уехала. Отпустил. Вегетарианец. Как такому человеку можно верить?! Не ждите от меня толерантности к непохожим: не приучен. Детство во вседозволенности. Эдипов комплекс. Нарциссизм. Снобизм и ханжество.
– Готово мясо? Мальчики, несите скорее! Умираю от голода! 
Надо как-нибудь подсчитать, сколько раз за день мать умудряется умереть.
Мир перенаселен. У мангала толпа с тарелками носится, еще и сталкиваются на поворотах. Солнце садится. Холодает. Надену капюшон. Евгений в футболке. Победоносные бицепсы и эспаньолка. Дэ никогда его не полюбит.
Доедаю свой стейк. Пора уходить.
– Да, да, сейчас вернусь.
И за спиной:
– Та не жди его скоро. Женечке салатика подложи.
Давно они смирились с моей интроверсией.
Но я точно вернусь. Видел, в кастрюле еще сырое мясо осталось.
Так гремят посудой – на втором этаже слышно. Не буду ничего читать, полежу минут пятнадцать, переварю мясо. Включил аудиокнигу. Никогда не надоедающий Оруэлл, чтобы долго не выбирать. Когда я сыт, я не читаю, а слушаю.
«Все, что пахло порчей, вызывало у него надежду...»
У меня тоже.
Совсем темно за окном. Уснул я, что ли? Уснул. Галдят на улице. Как мне вообще удалось заснуть? Открыл окно. Загалдели объемно, но все также беспредметно. Воздух пахнет илом и мятой. И яблоками. Подняться бы с кровати и пойти сорвать – прямо под окном у меня висят, кислые, хоть и спелые.
Слышу треск в камышах. Возня.
Дэ? Юбка ее желтая. Точно Дэ! С Евгением обнимается. Кто ж еще может заслонить собой луну?! Поддалась на папины желания и мамины советы. Променяла Женю на Женю. Не поймешь этих женщин: то романтику им дай, то соответствие общественным ожиданиям.
Целуются. Такое чавканье над Днестром стоит! 
И это они хотят назвать любовью? Меня воротит на расстоянии двадцати метров. Представляю, как им там, рядом друг с другом. 
Никогда не женюсь.
Возвращаются влюбленные назад, к компании. За столом голоса все выше и выше. Совок уже обсудили. На девяностые перешли.    К новому времени подбираются. Музыку свою ностальгическую включают. Петровичу спасибо за Летова, уважаю. Запах, какой запах! Вторую партию жарят. Придется спуститься.
– Диана! Я же недавно Женьку встретил! – вдруг орет Петрович.
– Какого Женьку? – в момент произнесения вопроса отец и сам понимает какого.
– Динкиного, бывшего, – ляпает Петрович, переводя взгляд на Женьку настоящего.
– Ну и что, Василий? Какое нам до него дело? – невозмутимо вставляет мать.
– Я с внучкой был. Мы поздоровались, «как ты, что ты» и разошлись. Настенька мне его потом в «Инстаграме» показала. А там сотни тысяч подписчиков, три книги издал, ездит по Европе с литературными концертами!
– Да ладно? – глухо спрашивает отец, пытаясь пережевать информацию.
– Говорю же, разбогател на поэзии! Машину даже купил, – глаза сидящих за столом округляются.
– Стихами??? Ты слышала? – обращается отец к Дэ.
– Слышала, – вытирая раздутые губы, говорит та.
– Что-то я его не рассмотрел, не понял. Быть же такого не может. Стихами…
– Может. Все, папа, в этом мире может быть, – равнодушно отвечает Дэ и прижимается к правому бицепсу качка.
Я снова поднимаюсь на второй этаж, к себе. А мне даже понравился сегодня Петрович. Не пустой пришел – с хайпом. Надо же. Бедная Дэ. Напьется сегодня.
Снова из окна треск камышей. Удивительные люди, эти взрослые. Почему, как только напьются, на любовь их тянет? А до этого что, нет? Не любится? Качок Женя не пьет, с ним все ясно: Дэ молода и прекрасна, можно и трезвому с ней целоваться. А вот она как собирается - так всю жизнь и пить?
– Мама, откуда дети берутся? – спросит ее мой племянник. И она смущенно, но честно ответит:
– Из бутылки красного вина.
Подошел закрыть окно. Комаров уже нет, но с улицы доносится человеческое жужжание. Раздражает не меньше. 
Это уже перебор, Дэ. Что за страдания? Присела на корточки, сгорбилась, голову вниз опустила, на воду смотрит. Ты еще прыгни туда! Низ юбки свесился с моста в воду: не убрала его.
Черная вода с серебряными отблесками луны. Дэ наклоняется. Плавать же не умеет. И чего там сидит, что высматривает? Плохо мне видно: темно совсем. Разрыдалась бы, что ли. Качок бы прибежал, пятерней слезы утер, на руках к столу понес – и забылось бы все, и полюбила бы даже немного его за это. Но нет, не плачет, точно не плачет: линия плеч обреченно замерла.
Долго сидит. Неподвижно. Хоть бы не упала. У моря живет, а плавать не научилась. Вот так сиганет сдуру сейчас или споткнется пьяная – и все, конец! Не закончит магистратуру! Пропадут все оплаченные знания вместе с новой юбкой.
Я, правда, тоже до сих пор плавать не умею.
О чем думаешь, Дэ? Скажи еще – о смерти. Неужели тебе так страшно жить, что ты думаешь о таком варианте развития событий? Дэ, моя милая Дэ. Там тебя тоже ничего не ждет, хотя ты веришь, я знаю. А здесь хоть мясо вкусное. И вино. Ты же любишь вино. 
Так долго сидит и сидит, и никто ее назад не зовет. Никто даже не заметил ее долгого отсутствия. Почему-то мне кажется, что она улыбается. Думает, что может сделать это? Думает, что в любом случае всегда сможет просто прийти сюда и прыгнуть? Думает, что всегда есть выход? Если совсем устанет себя жалеть, то сможет прекратить вот так?
Этим она меня ставит в очень неловкое положение. Если прыгнет, я же не побегу. Но надо хотя бы крикнуть. А нужно ли ей, чтобы я кричал? Или лучше просто улыбаться, как сейчас она? Чего ей хочется больше – спасения или улыбки солидарности? Что я могу ей предложить?
 Обняла себя руками за плечи. Я непроизвольно повторил ее позу. 
Отойди уже от воды, дурочка. Не сделаешь ты этого. Ни сегодня. Ни когда-либо.
А все равно она настоящая. Живая. Подпорченная – и настоящая. Как она в этом мире будет жить? Что ей тут и с кем делать? Ладно я. Как-то разберусь. Мне все равно легче. Все еще существующий патриархат, хотя Дэ пытается это отрицать, не просто существует, а господствует. Я – наследник, я – красавчик, что бы ни творил.    
Хотя я ничего и не творю. Я всегда в своей комнате, или здесь, или в городе. И в школу не хожу: учусь дистанционно. Иногда я все-таки хочу другие города увидеть. Мак-Мердо, например. Чтобы людей поменьше: шумные они все слишком. 
Просто вернись за стол, Дэтка.
Или уже сделай это! Удиви меня сегодня. Представляешь: ты – в воду, все сбегутся, крики, шум, Мельник-мужчина бежит позади всех, потому что еще успел допить рюмку водки. Петрович снимает ботинки и прыгает в реку. Мать в истерике: «Я умру, если умрет она». Отец ныряет вслед за Петровичем. Качка держит Мельник-женщина: нечего троим там барахтаться. А потом они вдвоем держат безутешную мать. 
А ты ушла на дно Днестра. 
Из-за любви. Большой, настоящей, чистой, искренней любви, в которую тебе очень хочется верить, о которой ты мечтала всю свою жизнь, начиная с того момента, как робко, кривыми ножками сама пошла без поддержки матери в год и четыре, и до того момента, как в тумане встала из-за стола и очнулась на мостике. Проблеск надежды. Поэт Женя. Любовь. Ночь. Черная вода. Не сразу спохватятся. Великий акт ради великого чувства. А знаешь, сделай это! Решись! Решись сейчас! Окунись в эту бездну, в надежду на любовь. Пусть и чувствовать ты это будешь всего несколько мгновений, но настоящих, тех, которые и должны по большому счёту называться жизнью. Ради любви. Всё существование до этого момента не было так полно любовью, как ты можешь его наполнить прямо сейчас. У тебя есть шанс оправдать свое появление на свет, а главное - этот мой бесконечный, скучный, бесполезный день. 
Ну же! Давай! Я не буду кричать и звать на помощь! Дай нам всем эту веру в любовь. Все наконец-то поверят: и мама, и папа, и твой качок. Все за столом, все в городе. И обязательно поверит Мельник-женщина: она давно ждет такого знака от кого-нибудь.
Прыгай! Зажмурься и прыгай! Я тебя не подведу, я промолчу. Как тогда, помнишь, когда ты слопала две коробки конфет и сказала, что это мы вдвоем сделали. Вот сейчас закрою окно и отойду от него. Я ничего не видел и ничего не знаю. Но я знаю тебя, бедная Дэ. Ты не сможешь мириться со всем этим всю жизнь. Ты другая. Но ведь правда? Ты другая? Не дай мне поверить, что ты такая же, как они. Нормальная. Только прыгни.
         «Если цель – не остаться живым, а остаться человеком, тогда какая в конце концов разница?..» – у этого диктора идеальная дикция, но мало эмоций.
Крик. Женский. Мать. Вот чем Дэ похожа на отца – привычкой беспрекословно подчиняться матери. Доминантная мать – это приговор. Или спасение. Просто позвала Дэ к столу. Та просто встала, расправила складки на юбке и медленно пошла прочь от черной воды. Иди в жопу, Диана. В жопу Петровича.

Михаил Бару

Трофейное одеяло

Первые три месяца своей жизни я прожил в подвале. Вернее, в полуподвале. Моя мама приехала рожать меня из Серпухова в Киев, к бабушке. Почему из Серпухова в Киев? Потому. Мама не обсуждала приказы. Бабушке было виднее – она была хирургической сестрой и твердо знала, что в Серпухове можно родить кого угодно, но только не здорового нормального ребенка. Что же касается папы, то с высоты бабушкиного медицинского образования его не было видно вообще. Тем более из Киева. 
Короче говоря, вариантов у меня не было. Я родился в Киеве, на Подоле, в одном из районных роддомов. Привезли меня оттуда домой, к бабушке, на Ярославскую улицу, в большой старинный дом то ли начала прошлого века, то ли конца позапрошлого. На самом деле привезли меня не только к бабушке, а еще и к ее сестре Оле, к ее мужу Грише, к двум их детям Лене и Аркаше, к прадедушке Лазарю и прабабушке Злате. Все они, вместе с моей бабушкой Маней, проживали в полуподвальной комнате площадью в двадцать один квадратный метр. Комнату они разгородили фанерой на три части. В одной жила тетя Оля с семьей, в другой – моя бабушка Маня с мамой и мной, а в коридореак они устроили там коридор – ума не приложу. На самом деле это была третья часть комнаты, в которую выходили две двери от тети Оли и бабушки и еще одна общая дверь для выхода в подъезд. Вот в этом  пространстве проживали прадедушка и прабабушка. У прадеда была узенькая железная кровать, а у прабабушки раскладушка, которую она днем куда-то прятала. Или наоборот. В том смысле, что Злата была очень маленькой, тихой и хрупкой старушкой. Домашние ее могли куда-нибудь прятать, чтобы не дай Бог не повредить в тесноте. 
Из удобств у бабушкиной семьи была большая печь, стоявшая посреди комнаты. Она хотя и согревала комнату, но площадь уменьшала изрядно. Возле нее меня и купали все эти три месяца, что я был киевлянином. Вторым и последним удобством была табуретка за пределами комнаты, в коридоре под лестницей, ведущей на второй этаж. На табуретке стоял примус. За табуреткой с примусом чернела закопченная дверь, ведущая в настоящий подвал. Там, в двух подвальных комнатах без окон жил сапожник с женой и тремя детьми. Сапожник в этой двери нарисовал  прорубил окно, застеклил его и завесил шторами. Мама говорила, что он потом страшно разбогател на частных заказах – у него в подвале появилась даже мебель и коврик с оленями. Прадед, который был очень проницательным и прекрасно разбирался в соседях, а сапожников так и вовсе видел насквозь, предполагал, что тут не обошлось без крупных афер с подметками или сапожными гвоздями. Когда человек начинает покупать ковры с оленями просто так,  здорово живешь … 
На ночь семья сапожника открывала окошко под лестницу и дверь из подъезда на улицу, чтобы впустить хоть немного свежего воздуха в свое жилище. Мама вспоминала, что свежий воздух упирался изо всех сил и дальше двери подъезда входить опасался. 
Но вернемся в семью. Прабабушка, как я уже сказал, была тихой и безобидной. Больше всего на свете она любила лечиться. Не в том смысле, что она горстями пила таблетки и мазалась мазями, нет. На таблетки и мази у нее попросту не было денег. Все ее лекарства состояли из зеленки и настойки йода. И то и другое моя бабушка приносила ей с работы. Йодную настойку она не очень любила – наутро от нее на теле и следа не оставалось, а вот зеленка могла продержаться дольше. Можно, конечно, над этим посмеяться, но Злате к моменту моего рождения в пятьдесят восьмом году было около девяноста  и прожила она еще, как минимум, лет пять. Тогдашняя зеленка, видимо, была  нынешней, которая одна сплошная химия и больше ничего. 
Прадед мой, в отличие от своей жены был не тихим и не безобидным. По виду-то он был сущий воробей – небольшого роста, сухой, как высушенный пескарь и такой же премудрый. У Лазаря была пышная седая шевелюра и густая борода. Рта в бороде и усах видно не было. Когда я потом, через три или четыре года приехал погостить к бабушке, то смотрел как завороженный на эту бороду и никак не мог понять – во что ест прадедушка? Он отщипывал пальцами крошечные кусочки хлеба и засовывал их себе в бороду. Я был даже готов поверить, что он там этот хлеб прячет на черный день. Лазарь ел мало, даже очень и постоянно напоминал своим домочадцам о том, что они  едят. Сам-то завтракал половинкой яйца и стаканом кипятка, который пил из своей любимой майонезной банки, хотяднажды, когда прабабушка куда-то ушла по делам, которых у нее, как утверждал прадедушка, никогда не было, он подошел к маме и попросил ее сварить суп. Суп, который сварила прабабушка, он есть отказывался. Описывая причину, по которой он его  отказывался, прадед, любивший говорить красиво и даже витиевато, начал издалека и поведал маме о том, что перед тарелкой такого супа надо сначала раздеться догола, прыгнуть в нее и долго там нырять, прежде чем удастся поймать зубами хотя бы одну единственную . Он уже не в том возрасте, чтобы совершать такие безрассудные поступки. И вообще он не умеет плавать, не говоря о зубах, которые он вчера положил на  место, а сегодня утром никак не мог найти, и если он узнает, что кто-то из внуков…
Впрочем, жену он любил. У них с прабабушкой была любовь с первого взгляда. Давным-давно, еще в девятнадцатом веке, прадедушка зашел по делам к одному купцу и увидел, что полы у него моет какая-то девушка. Точнее сказать, он увидел, как какая-то девушка моет пол под монументальным купеческим диваном, и как только прадедушка увидел ту часть, которая под диван не поместилась, то немедленно решил, что женится на ней. На всей, конечно, девушке, а не только на ее части. 
Вообще о дореволюционном прошлом прадедушки в семье рассказывали . Сам он утверждал, что был управляющим у какой-то графини и даже имел свой магазин скобяных товаров, но большевики его . Бабушкина сестра рассказывала мне, что в те баснословные времена, когда их отец был управляющим у графини, они жили в очень большом достатке. Достаток этот достигал таких размеров, что, во-первых, у их дома был собственный подвал, а во-вторых, в подвале стояла целая бочка моченых яблок, которые можно было есть, есть и есть с утра до ночи. Что же касается магазина, то его существование не подтверждала ни одна из двух бабушкиных сестер*. Моя бабушка и вовсе говорила, что у ее отца было несколько ржавых гвоздей и моток проволоки, которые он вечно носил с собой, и если это называть магазиномадо сказать, что свой небольшой магазин имелся у прадедушки и при советской власти. Магазин представлял собой табуретку, на которой стоял небольшой полотняный мешок с жареными семечками и несколько пачек дешевых папирос. Тем, кому пачка папирос была , Лазарь продавал их поштучно. Бизнесу он посвящал все время до обеда, а после обеда шел смотреть, как строится новый дом неподалеку. Не то чтобы прадеду обещали в нем комнату или квартиру или он надеялся принести со стройки какую-нибудь нужную в хозяйстве дощечку или кирпич, нет. Просто ему было скучно, и стройка была его единственным доступным развлечением. Там, на этой стройке, он однажды споткнулся, упал, сломал правую ногу и вскоре умер в возрасте то ли девяноста трех, то ли девяноста пяти, то ли девяноста семи лет. Левую ногу он сломал еще во время войны. Она плохо срослась, и по этой причине Лазарь ходил, опираясь на костыль. Ночью, когда все спали, а прадеда мучила бессонница, он ходил по двум или трем квадратным метрам своего коридора и стучал костылем по полу. Дети, сначала почтительно, а потом и без всякого почтения, в довольно сильных выражениях, просили его перестать стучать костылем и лечь наконец спать, но упрямый прадед и не думал этого делать. В ответ он стучал не только по полу, но и по фанерной стене. 
– Это все мое! – кричал Лазарь. – И все, кому не нравится, могут идти … 
По части сильных выражений прадедушка мог заткнуть за пояс и две таких семьи, как его . 
Вот так они и прожили там с сорок пятого по шестьдесят третий или шестьдесят пятый год и только потом разъехались по разным квартирам. Сначала в разные районы Киева, затем в разные города, а затем и в разные страны. 
Если бы я был художник вроде Куинджи, то написал бы вид с птичьего полета тихой украинской ночи с прозрачным воздухом и блещущими звездами, посреди которой мой крошечный, почти невидимый сверху прадедушка Лазарь ходит по коридору своей полуподвальной комнаты, стучит костылем и посылает всех …. 
Вернемся, однако, к бабушке, которая, как и ее мать, моя прабабушка, очень любила лечиться. Сколько я себя помню, она постоянно чем-то болела, принимала таблетки, пила минеральную воду и питалась диетической пищей. Так и прожила до девяноста лет. Герой Джерома, не нашедший у себя воды в колене и родильной горячки, был против нее сущий ребенок. Моя бабушка могла найти воду в колене даже у рыбы. Каждый год я приезжал к ней погостить на каникулы в Киев, и в тот самый момент, когда я уезжал обратно, она, уже на перроне, мне тихо говорила на прощанье: «маме не говори, но, скорее всего, мы видимся в последний раз». Я и не говорил. У бабушки в Киеве была огромная, как мне тогда казалось, тумбочка, в которой хранились ее лекарства от всех на свете болезней. Потом, когда она после смерти мужа переехала к маме с папой в Серпухов, тумбочка уменьшилась до размеров обувной коробки, с которой бабушка никогда не расставалась и почти всегда в ней что-то искала, наводила порядок, перевязывая резинками бумажные ленты с таблетками активированного угля и мукалтина. Бабушка, как я уже говорил, была хирургической сестрой и одно время работала с самим Амосовым, о чем всегда напоминала маме, когда та вдруг решала, что уже настолько повзрослела, что может и сама решать… Бабушка так не считала. Бабушке не нравилось то, что мама работает в милиции, и, поскольку маму она считала уже неспособной вступить на путь исправления, она говорила о своем недовольстве папе. Она выбирала момент, когда мама ловила или допрашивала очередного малолетнего преступника, звала папу пить чай и начинала:
– И вообще, эта постоянная работа. Эта милиция. Эти бандиты. Между прочим, ты в субботу жарил сам котлеты. Я видела. Можешь мне не рассказывать.
– Но ведь в ту субботу, – начинал отвечать папа, уже понимая, что его ответ не нужен никому…
– Конечно, когда мать себя плохо чувствует и больна насквозь, так надо брать пистолет и ехать на свидание к бандитам. Оставить ее одну в доме с зятем и ехать. Когда в доме нет ни таблетки но-шпы, ни капли валокордина. Опухоль мозга я заработаю от нее. И хорошо, если этим все ограничится. Такое я имею уважение от собственной дочери на старости лет. Что ты ее защищаешь? На себя посмотри! Ты надел эту рубашку еще вчера. Я видела. Можешь мне не рассказывать. 
– Рубашку…
– Как можно жить?! Ответь, я тебя спрашиваю! Как ты прожил с ней почти сорок лет?! Сколько лет из этих сорока она провела дома, а не в засадах, погонях и на допросах? И что же?! Ты терпишь. А у тебя высшее образование и ты главный технолог большого завода. Подумаешь, пистолет! Ты работаешь на военном заводе или на фабрике детского питания? Будь уже мужчиной!
– Вы считаете, Мария Лазаревна, что мне надо развестись с вашей дочерью?
После этих слов бабушка метала молнию в отца, но не попадала и уходила к себе, а папа шел на работу. Через какое-то время приходила мама, и бабушка звала ее пить чай. Она садилась напротив мамы и начинала: 
– Лариса, я, конечно, не должна тебе этого говорить…
– Но ты скажешь, мама. Хотя могла бы и промолчать. Раз в жизни. Можешь раз в жизни?
– В этом доме я молчу всегда. С самого рождения. 
– Все восемьдесят лет, которые с него прошли, – тихо говорила мать.
– Ты всегда пользовалась тем, что я плохо слышу, чтобы говорить мне гадости. Но я слышу хорошо. И если бы не слуховой аппарат, который мне купил твой муж, я бы слышала еще лучше. Так вот. Ты заметила, что Боря каждый день уходит на работу в чистых белых рубашках?
– Хочешь, чтобы он уходил в цветных и грязных?
– Я хочу, чтобы дочь моя пошевелила мозгами! Белые рубашки, галстуки, запонки (три пары!) – это же…
– Мама, или ты уже скажешь, что ты хочешь сказать, или я опоздаю на работу. У меня встреча с помощником прокурора. 
– Чтоб он уже не дождался, твой помощник… А Боря таки ходит к девочкам. В белых рубашках, которые стирает ему дура-жена! 
– Мама! Мама!! У него давление двести на сто. У него страшная изжога. Он всю ночь пил таблетки. Что ты несешь?!
– Я несу?! Что я от вашей семьи выношу – так это вообще отдельная песня для хора плакальщиц из «Аиды». Я несу… А почему твой муж сказал, что не будет сегодня обедать дома? Что вы думаете по этому поводу, доктор Ватман?!
– Ватсон, мама! Ватсон!! Не изводи меня. Боря идет к проктологу. Девочки на сегодня отменены.
– Ты ее видела? Она молодая? 
– … !!!
– Видела я этих проктологов. Начнут жопой вертеть – не остановишь…
– Да сколько можно?! Это кошмар какой-то! Рак мозга я от тебя получу.
После этих маминых слов бабушка метала в маму две молнии, но не попадала ни одной и гордо уходила к себе. 
Когда бабушке исполнилось восемьдесят три года, папа, которого бабушка очень любила, умер, и они остались с мамой вдвоем. Бабушка стала сдавать, у нее случались провалы в памяти, и мама прятала от нее газовый ключ и спички – бабушка зажигала газовую плиту, забывала зачем и уходила. Мама боялась, что в один прекрасный день придет с работы на пепелище и, уходя на работу, бабушке оставляла чай и еду в термосе, но та требовала спички и даже собиралась написать заявление в прокуратору, чтобы ей их вернули. Все же она опасалась, что ходу заявлению не дадут, поскольку мама работает в милиции и ворон ворону… Несмотря на эти провалы в памяти, бабушка не забыла ни одного из своих профессиональных медицинских навыков и до самой смерти лечила соседей по нашему подъезду. Впрочем, она это делала всегда, во всех подъездах, в которых ей довелось жить. 
Лет через десять или пятнадцать после войны, на которой убили моего дедушку Мишу**, бабушка вышла замуж еще раз. Ее муж, Иосиф Львович, прошел всю войну и воевал в Сталинграде. Он был шофером и на своем «студебеккере» подвозил боеприпасы на передовую. Сталинград его наградил медалью за свою оборону и сахарным диабетом. Не потому, конечно, что Иосиф Львович ел много сахара, а потому, что стресс, который он там получил, превратился в диабет. У него были больные ноги. Ходил он с палкой. Когда кто-то при нем говорил, что «жиды воевали в Ташкенте», Иосиф Львович в дискуссию не вступал, а сразу бил говорящего палкой. Не то чтобы он был могучий старик и никого не боялся, но… видимо, не боялся и на рожон лез сразу. Соседи его характер знали и при нем думали свои антисемитские мысли про себя. Правду говоря, Иосиф Львович про соседей и вообще про украинцев думал еще хуже. Он был, как сказали бы теперь, ксенофоб, а вернее, его частный случай – украинофоб, и считал украинцев предателями и пособниками фашистов. Его киевских родственников соседи выдали немцам, и они погибли в Бабьем Яру. С бабушкиными родственниками произошла такая же история, но бабушка, в отличие от своего мужа, который вышел на пенсию по инвалидности, еще работала в районной поликлинике, в многонациональном коллективе, и ей было трудно быть ксенофобом. Да она и не любила им быть. 
Мы с Иосифом Львовичем часто ходили в парк на берегу Днепра. Ехали мы туда на трамвае. Он сажал меня рядом с собой на места для инвалидов с детьми и требовал никому, кроме беременных женщин, не уступать место. Вокруг были представители титульной национальности, и вот им-то как раз и нельзя было уступать место. Особенно пожилым мужчинам без орденских планок. Иосиф Львович был уверен, что они во время оккупации сотрудничали с врагом. Свои-то орденские планки он носил всегда. Мне было страшно неловко, и я сгорал от стыда, поскольку был приучен родителями поступать совершенно наоборот. 
Иосиф Львович мне постоянно что-то рассказывал. На самом деле ему было кому рассказывать – у него был взрослый сын от первого брака и были внуки, но он с ними виделся довольно редко. То ли его не любила невестка, то ли он ее не любил. Как бы там ни было, а рассказывал он мне. Из его рассказов я не запомнил почти ничего, кроме того, что в молодости он был клепальщиком и работал на строительстве моста через Днепр. Здоровье у него тогда было отменное и, чтобы сэкономить деньги на пачку дешевых папирос, он к месту работы не плыл на пароме с другого берега, а сам, вручную, переплывал реку. Может, он, конечно, и привирал, но я тогда верил. Про войну и Сталинград я его, конечно, спрашивал, и не один раз. Он отмалчивался и рассказывал мне только о том, какое замечательное пиво он пил в Вене, куда доехал на своем «студебеккере» под конец войны. 
Как и всякий фронтовик, а тем более шофер, Иосиф Львович уснащал свою речь разными словами и выражениями. При мне, конечно, он старался сдерживаться, а вот когда ссорился бабушкой, то я ему уже не мешал... Надо сказать, что бабушка во время войны работала в военном госпитале и знала самых разных слов и сложносочиненных выражений никак не меньше своего мужа. Вообще бабушка по-русски говорила, и тем более писала, с большими ошибками, поскольку в обычной школе она не училась, а закончила в конце двадцатых годов еврейскую школу-семилетку и, вслед за ней, медицинский техникум, но ругалась безошибочно. Оба были людьми горячими и на язык невоздержанными, а потому, когда они начинали ссориться, я открывал рот и обращался весь в слух. Впрочем, они и просто так, в мирное время могли сказать все, что угодно. Шире всего я открывал рот, когда к нам в гости приходила бабушкина сестра и ее взрослая дочь. И бабушка, и Иосиф Львович, и бабушкина сестра, и ее дочь знали множество босяцких песен. Они их пели и по-русски и на идиш. Мне при этом строго-настрого приказывали их не запоминать. До сих пор не помню нецензурный вариант народной еврейской песни о бедном юноше, который очень хотел жениться. Мне было тогда лет десять или двенадцать, и я, глядя на то, как бабушка и тетка представляют в лицах эту песню, умирал со смеху, не понимая ни единого слова. Если бы этот концерт видела мама, то убила бы нас всех. 
Потом прошло много лет. Бабушкина сестра и ее дочь вместе чадами и домочадцами уехали в Америку. Семья сына Иосифа Львовича тоже уехала в Америку. И сын и даже нелюбимая невестка обещали его взять к себе, как только устроятся там, в Нью-Йорке, или в Бостоне, или в Филадельфии. Наверное, они обещали бы еще долго, но он умер через год после их отъезда. Бабушка осталась одна и переехала жить в Серпухов к родителям. После смерти бабушки мама отдала мне маленький, с ладонь, поднос из какой-то венской кондитерской, который Иосиф Львович привез с войны в качестве трофея. 
Помнится, было еще немецкое трофейное одеяло, которым я укрывался, когда приезжал к бабушке на каникулы. Желтое, из верблюжьей шерсти – оно кололось даже сквозь пододеяльник. По обоим его краям шла надпись коричневыми готическими буквами «Госпиталь города Бреслау». Или это был госпиталь Данцига… Не помню. Теперь не у кого спрашивать – нет ни одеяла, ни бабушки, ни Иосифа Львовича. Летних каникул тоже нет. 

* До войны сестер было пять. Одна из них, Поля, умерла еще в сороковом от туберкулеза, а вторая, Сима, погибла вместе с мужем в Бабьем Яру. От  остался хрупкий, истертый на сгибах листок письма, в котором она писала в сентябре сорок первого из Киева бабушке в Челябинскую область: «Мы пока живые, а дальше не знаем. У нас в Киеве тихо и хорошо. Не бомбят. Я и Иосиф остались. Он не ». 

** Я пишу «убили», хотя надо бы написать «погиб», потому что дедушка воевал рядовым понтонного батальона. Правда, всего месяца два или три. В мирной жизни он был бухгалтером в какой-то потребкооперации. Бабушка говорила, что еще до войны у него вышла книжка стихов… Нет, я с трудом могу себе представить, как он мог воевать и стрелять в живых людей. Кто-то его убил. Или что-то. Наверное, шальная пуля и убила в тот момент, когда они наводили переправу через какую-то речку, или отступали, или попали в окружение… 

Светлана Волкова

СЛЕЗА ЕЛЕНЫ

Лена умеет делать несколько дел одновременно. Как Цезарь. Одновременно любить и ненавидеть, плакать и смеяться, спать и следить за циферблатом часов, декламировать Мережковского и есть копчёную курицу.
Сейчас она пытается взять высокую ноту в песенном куплете и перейти с немыслимого поворота на степ. И это на небольшом пятачке паркета в неуютной, тёмной, захламлённой лишней мебелью квартире-студии на Манхэттене.

«В Манхэттене», как говорят здесь.

- Нет. Очень высоко забралась. Надо пониже, - Лена кашляет, повторяет тот же куплет в иной тональности и поворачивается в танце на двух каблуках уже в другую сторону. - Кто придумал эту чушь?
Хватает со стола листок с текстом и, обернувшись ко мне, вопрошает:
- Вот, смотри. Ла-ла-ла-ла. Здесь повтор куплета. Зачем? По музыке ж идёт степ. Что ж, бить дробь и петь?
- Ленка, ты сможешь.
- Ну, это-то да. А где логика? Я ж не робот, у меня дыхалка собьётся. Фу, дай передохнуть.
Люмзик, друг Лены, выключает запись.

Я сажусь на подоконник. Этаж двадцать первый. Для Нью-Йорка очень даже приземисто. Окно практически упирается в серую стену. Двор - колодец. Да, в сущности, и не колодец, а тоннель: над нами ещё невесть сколько этажей. Свет в квартиру проникает с трудом, во всяком случае мы целый день сидим с зажжённым электричеством, что по здешний меркам расточительство, и я никак не могу понять, какая за окном погода. По стене соседнего дома, до которого, кажется, - протяни руку -  и можно дотронуться, стекает вода. Я пытаюсь догадаться: это дождь в городе или просто капает с крыши. Неба не видно, даже если высунуться из окна по пояс.
- Дурёха! Свалишься! - орёт Лена и стаскивает меня с подоконника.

Нью-Йорк, Нью-Йорк.

Звонят в дверь. Это доставили китайскую еду в разноцветных коробочках. Люмзик идёт расплачиваться с посыльным, Лена снимает туфли, забирается с ногами на кровать, такую огромную, что в прошлом месяце туда складывались понаехавшие ленины родственники в количестве четырёх человек плюс сама Лена. Люмзик спал тогда в ванной.
- Лен, на Брайтоне у тебя была такая уютная светлая конура. И океан рядом.
-З ато это, чёрт побери, Манхэттен! Не Бруклин, не Бронкс, не какая-нибудь окраина. Манхэттен! Сердце города, который никогда не спит.

Я не особо разделяю Ленкину любовь к большим мегаполисам. К Нью-Йорку у меня отношение особое. Каждый раз, когда приезжаю сюда, безумно устаю от суеты, скудного электричества в гостиницах и на съёмных квартирах, давящих небоскрёбов, режущей глаз яркой рекламы. А когда возвращаюсь в родной Петербург, замечаю за собой, что начинаю немного скучать по пёстрой толпе, пьющей на ходу кофе из стаканчиков, по жёлтым такси с неизменными водителями-итальянцами, по бесконечным мостам, толстым городским полицейским в забавных фуражках, по друзьям, переехавшим сюда в поисках лучшей доли, но так её и не нашедшим. По Лене.
Эту квартиру-студию в восточной части Сто десятой улицы нашёл по случаю Люмзик, Лена даже смотреть не стала, собрала вещи и  перебралась сразу же. Платят они пополам: по чётным месяцам Люмзик, по нечётным Лена.
У них странные отношения. Я всё гадала, кем Люмзик приходится Лене. Бой-френдом? Но потом поняла: они просто друзья. Поняла по тому, как они общаются, смотрят друг другу в глаза, спорят, ссорятся, заботятся друг о друге. Никогда такого не видела я у влюблённых или любящих пар, здесь особый хрустальный мир, иная душевная теплота и другая искренность. Да, спят в одной кровати, но это потому что в квартире оказалась всего одна кровать, было бы две, спали бы порознь. Да и то сказать «кровать» - аэродром: спи хоть поперёк, соседу не помешаешь. А снимать жильё в складчину дешевле, так делают все.

Люмзик на самом деле Люмер. Румынский эмигрант из небольшого городка Негрешти. Ему тридцать три. Филолог, изучал славянские языки в Москве, в МГУ. Русский знает так, что вы ни за что не догадаетесь, что он румын. Даже слово-паразит «как бы» перенял, и, если он забывает следить за речью, оно иногда у него проскальзывает. И работает в Америке исключительно с русским языком - делает переводы, возит туристов к Статуе Свободы, ведет факультатив в колледже. Единственный из моих знакомых-эмигрантов, кто нашёл работу по профессии. Забавно: Ленку в русские экскурсоводы не взяли - не прошла тесты.
Завтра у Лены прослушивание, «решается судьба». Бродвейский театр объявил о дополнительном наборе во второй или третий состав мюзикла «Чикаго». Лена узнала об этом случайно, через знакомых. Роль в массовке в хоре, но с танцевальными номерами. В среднем, суммарно одиннадцать минут на сцене.
- Одиннадцать минут! Это как секс! Это больше, чем секс! Ты не представляешь, что бы я отдала за эти одиннадцать минут на сцене!

Америка не терпит непрофессионалов. Для того, чтобы появиться в массовке в бродвейском мюзикле, надо одержать победу в нешуточном конкурсе, «сделать» всех остальных конкурентов, петь, танцевать и иметь достойное «си-ви», т.е. творческое  резюме. Лена великолепно поёт, танцует, вполне тянет на «звезду», но вот «си-ви» у неё нулевое. 
- Я приврала немного, что в Питере в Мюзик-Холле пела. Как думаешь, проверят?
- А ты указала, что год была актрисой миманса в Мариинке?
- Ты что! Это их только напугает. Kirov Ballet - это здесь святое, они не поймут, как можно уйти оттуда в никуда. Либо вытурили, либо я «крейзи». А мы ж с тобой тогда на филфак поступили, так что мне не до искусства было. У американцев ещё во всех бродвейских театрах на прослушивании психолог присутствует. Вот где завал.
- А что тебя волнует?
- Да ну, вопросы задаёт дурацкие. Я пробовалась на «Mamma Mia!» так эта дура меня спрашивает: «Скажите, Хеллен, вот вы работаете в почтовой компании. Вы в офис носите красное бельё?». Я возьми и пошути: белья в офис я, мол, вообще не ношу.
- Лен, это не смешно. Это ж американцы!
- Ну да, не смешно. Через неделю приходит вежливый отказ. Мол, творческий конкурс не прошла.

Лена талантлива. Это я знала всегда. Певунья-хохотунья, душа любых вечеринок. Открытая, искрящаяся, лучезарная. Слишком яркая для быта и будней, женщина-праздник. Оба предыдущих её мужа не справились с этим софитом, сбежали, но Лена сумела сохранить с ними и их новыми семьями цивилизованные отношения. В этом ещё один ленин талант.
Вокальные данные у неё всегда были на высоте. В творческих богемных компаниях после какой-нибудь арии из «Сильвы» или «Летучей Мыши» профессиональные музыканты спрашивали: «А что ты заканчивала?». Поверить, что Ленка самоучка, всегда было сложно. Да и танцует отменно, брала уроки степа в одной неплохой студии.
- Моя проблема - дилетантство, - Лена подцепляет китайскими палочками длинную прозрачную лапшу из коробочки и отправляет в рот. - Понимаешь, я всё в жизни начинала, но не доделывала. Закончила детскую музыкальную школу, и что дальше? Пела в народном хоре. Танцевала в Домах культуры. Звезда «жэковской самодеятельности»! И филолог из меня никакой. Люмзик, вон, по-нашему лучше трындит. А завтрашний конкурс для меня, ты не представляешь, как важен. Пусть там копейки американские платят, но вот таракан такой в моей голове завёлся - хочу хоть раз в жизни выйти в бродвейском шоу. А потом пусть увольняют. Как думаешь, раскусят, что я дилетант?
- Ленка, бОльшая половина всего самого лучшего в нашей жизни сделана именно дилетантами.
- Ты им пойди объясни!
- Главное, профи из себя не строй.
- Да кому сейчас нужна самобытность? Особенно из Восточной Европы.
Люмзик помалкивает. Обычно он не прочь подискутировать на подобные темы, но сегодня как-то трагически сосредоточен. Читает русскую газету, что-то отмечает карандашом на полях.
- Такое сейчас тебе покажу! - Лена бережно вытаскивает небольшой школьный микроскоп из коробки со священным для каждого американца изображением надкусанного яблока. Коробка, явно, «не родная». - Вот. Люмзику подарили в его кАлледже.
Меня всегда удивляло, как русские эмигранты с особым смаком вместо «кОлледж» говорят «кАлледж». Это я отмечаю абсолютно у всех, даже у таких недавних перебежчиков, как Лена.
- Глянь сюда, - почти шёпотом, затаив дыхание, говорит подруга и подставляет мне окуляр.
Я заглядываю и замираю от красоты.
Немыслимые кристаллы складываются в картину сказочного леса,  задрапированные инеем кусты рождают в воображении новогодний лес, и кажется, что повернёшь немного окуляр и увидишь Морозко в расписной шубе с огромным ледяным посохом. Ещё мгновение - и наблюдаешь прозрачные сталактиты-сталагмиты, не иначе - царство Хозяйки Медной Горы. 
- Это моя слеза, - гордо заявляет Лена.
Я снова смотрю в окуляр. Там уже лавка зеленщика с  россыпью кудрявой петрушки, кинзы, базилика и белыми парашютиками цветной капусты. Калейдоскоп этот можно рассматривать бесконечно, и есть что-то, леденящее душу, в немом восхищении, вызываемом фантазийными картинками, и тем, что явилось первопричиной, создавшей такую красоту. Слеза, по медицинской сути своей, - выделяемый слёзной железой секрет, реакция организма на эмоции или простое глазное воспаление, биопроцесс, не имеющий никакой романтической подоплёки, - слеза эта  во все века  отрабатывала повинность у поэтов и художников как материал к вдохновению. Или же его следствие. Неожиданно предстаёт она под микроскопом как совершенно самостоятельная субстанция, иной неведомый живой организм. Далёкий от человеческого существа и абсолютно чуждый его психике. 
Лена улыбается, как ребёнок, собравший пирамидку из колечек.
- Во мне живут два человека. Один производит слезу, другой рассматривает её в микроскоп.

* * *
Когда я слышу от кого-либо из моих знакомых фразу «У меня была одна подруга, которая...», меня не столько интересует сама история, сколько предыстория слова «была». Была подруга. Но куда-то делась. Умерла? Поссорились? Почему раньше была, а теперь нет? Часто мне отвечают: «Да  ничего особенного, просто как-то перестали общаться». Ничего особенного? Была подруга и нет подруги. Почему они уходят от нас? Почему мы уходим от них? Вот так «была», а теперь нет. Нам вечно недосуг копаться в закоулках подсознания, анализировать причины, мы придумываем их себе сами. Так проще. Жизнь разбросала и точка - самое утешительное, но лживое оправдание. А взглянуть правде в глаза боимся: был человек, с котором ты общался, делился сокровенным, а теперь нет человека. Легко пришёл, легко и ушёл, на его месте появились «новые подруги», которые, возможно, тоже когда-нибудь перейдут в категорию «были». А так ли легко на самом деле терять того, кто какой-то период твоей жизни шёл с тобой рядом? 

Одно время мы с Леной были очень близки. Потом частые встречи перешли в редкие, затем мы просто созванивались - сначала каждые выходные, затем и вовсе эпизодично (как максимум, на праздники).  Далее телефонные разговоры сошли на нет, уступив место шаблонным эсэмэскам на те же праздники.  И всё некогда было задуматься: а почему, что случилось? Ведь не ссорились, не расходились в идеологических мнениях, да и жили тогда, как и прежде, в соседних районах Петербурга. Если Лена и звонила мне («внеурочно», не на День рожденья или Новый Год), то, как правило, начинала так: «Привет. Всего один коротенький вопрос, ладно?» Дальше следовал этот самый вопрос, чаще касающийся работы или необходимости совета, какое турагенсто или бюро ремонта выбрать. Мне иногда хотелось сказать ей: «Ленка, да вопрос можно и не короткий. Я рада поболтать с тобой». Но я этого не говорила и, в свою очередь набирая раз в году (опять же «внеурочно») её номер, произносила в трубку: «Ленчик, отвлеку тебя буквально на минутку...» А в подсознании как хотелось услышать в ответ: «Почему же только на минутку? Подруга, мы давно не говорили.»
А года четыре назад Лена уехала по рабочей визе в Америку. Виза закончилась, Лена осталась. Мыкалась по углам, работала в пиццерии, в универмаге «Macy's», диспетчером в такси, клерком в компании по доставке корреспонденции. Даже одно время была человеком-бутербродом - переминалась с ноги на ногу на суетной Девятой авеню, таская на спине и животе огромные, во весь рост, щиты с рекламой индийского ресторанчика. И это с университетским филологическим образованием и аспирантурой. Зацепилась, получила вид на жительство, живёт почти в центре Нью-Йорка. Стала американкой?  Я смотрю в её серо-бирюзовые глаза и понимаю: нет, не стала. Она другая.

- Здорово, правда! - Лена убирает микроскоп обратно в коробку. - Подумать только: обыкновенные кристаллы соли, а какое чудо-чудное, диво-дивное!
- Лен, а как твоя слеза не высохла?
- Так между двух стекляшек зажата, родимая, воздуха там нет, вакуум, вот и сохранилась. Да и рано ещё, она свежая, вчерашняя.
- Ты вчера плакала? - я пытаюсь вспомнить вчерашний день. Лена в восемь утра забрала меня из гостиницы, мы обошли весь Манхэттен, катались на роликах в Центральном Парке, были в Музее Фрика, вечером пошли на джаз и расстались около полуночи.
- Ну да. Ночью взгрустнулось...

Нью-Йорк, Нью-Йорк.

Лена глядит на Люмзика.
- Люмзик - золото. Я ж когда слезу разглядела в микроскоп, его разбудила, он её тоже час разглядывал. А потом мне чай заварил. И по голове гладил. Из-за такой ерунды полночи не спал.
- Ленка, это не ерунда.
- Я тебе эту красоту подарю. Отвезёшь в Питер, будешь вспоминать меня.
- Она высохнет к тому времени.
- Ну я тебе ещё наплачу. Делов-то!
Лена вскакивает с кровати, включает диск с мюзиклом «Чикаго». На языке музыкантов музыка без вокала зовётся «минусовка». Лена считает, что это отвратительное название. Негативное. Бессмысленное.
...Не бывает «бывших филологов».
Лена снова и снова повторяет свой отрывок для завтрашнего прослушивания и каждый раз чуть иначе, с разными голосовыми оттенками, в другой тональности. Моему чуткому уху нравятся абсолютно все варианты исполнения.
- Лен, я тебе здесь не советчик.
Лена снова повторяет куплет, но уже с танцем.
- А что соседи ваши? Не поздно ли для степа? Не постучат в стенку, как в Петербурге?
- Что ты! - Лена заливисто смеется. - Справа и слева от меня латиносы, они сами так орут, что мы с Люмзиком для них, наверное, тихие мышки. А под нами никто не живёт. Был белорус один, я так обрадовалась, когда он въехал, родная душа, почти земляк, а он козлом оказался. Зарезал жену из ревности или по пьяни, не знаю, его копы забрали сразу же. Сейчас в квартире пусто, и привидение, наверное, бродит. Что-то скрипит там.
За стенкой слышатся крики на испанском, что-то со звоном разбивается.
- Во-во! Это Пабло свою Хосинту утюжит.
- Ну и домик у вас!
- Ты не думай, хороший квартал. Спокойный. Не то, что соседний, там пуэрториканцы обосновались, так мама не горюй! Ходят дубасить венесуэльцев и чёрных из Гарлема и так вкусно матюгаются на плохом английском, что хоть на магнитофон записывай!
Люмзик устало морщится, шелестит газетой, складывает её аккуратно и впервые за весь вечер подаёт голос:
- Никак не пойму. Мода новая, что ли, пошла поголовно у всех ваших, - он кивает в нашу с Леной сторону, - применять слово «вкусно», где надо и не надо? Вот и в прессе, и литературе тоже. «Он вкусно потянулся», «она вкусно спела романс», «гангстер вкусно выругался». Зачем так обеднять ваш великий-могучий штампами, к тому же примитивными? Что бы сказал ваш Толстой?
- Люмзик, не занудствуй!

Я вызываю такси, чтобы добраться до своей гостиницы. Лена подсаживается ко мне близко и обнимает за плечи.
- Какие мы обе дуры, что общаемся с тобой редко.
- И какие дуры, что годами не признавали это.
Мы обе смеемся, начинаем беспорядочно вспоминать весёлые университетские годы, наши увлечения, мальчиков, книги, которыми бредили. Вспоминается забавный эпизод:  вычитав у Карлоса Кастанеды, что Смерть всегда стоит за твоим левым плечом и, если быстро оглянуться, можно увидеть её, мы с Ленкой решили проверить это на опыте. Шли, помнится, по Гороховой, остановились и договорились на счёт «три» резко мотнуть головами  через левое плечо и посмотреть на свои Смертушки. Взялись за руки от волнения, я сосчитала до трёх, и мы аж до хруста кинули головы влево, хлестнув друг друга по лицу длинными ещё тогда волосами. И сквозь синие искры, посыпавшиеся от такого рывка из глаз, увидели надпись «Ушла на базу». Минуту обе соображали, что к чему, пока не различили в мутной пелене овощной ларёк с плотно закрытым окошком, на котором стояла картонка с надписью фломастером. Как же мы хохотали тогда. И Лена сказала: «Вот, пожелаем друг другу, чтобы Смерть наша подольше была на своей базе, а мы с тобой жили долго и счастливо, как в мыльных сериалах!».
Звонит-надрывается мой мобильник. Это подъехало такси. Лена с Люмзиком провожают меня до машины, мы долго не можем расстаться.
- Придешь завтра меня поддержать?
- Конечно!
- Начинают в десять, я приду раньше, само-собой, чтобы занять очередь.

Такси едет по ночному Нью-Йорку, петляя по стритам и авеню, я гляжу вверх на бесконечные небоскрёбы с неоновыми прямоугольниками рекламы и вновь погружаюсь в воспоминания и мысли о Лене.

* * *

Утро следующего дня радует солнцем и по-летнему тёплым воздухом, хотя только вторая неделя апреля. Первое, что я вижу из широкого окна гостиничного ресторана, где подают завтрак, - шевелящийся хвост разноцветной толпы, заворачивающий с Бродвея на Тайм-Сквер. Я гляжу на часы: семь тридцать.
Выбегаю на улицу, свежую после ночи. Привычная масса людей, как всегда, куда-то спешит; в правых руках нью-йоркцев  - вечные стаканчики с дымящимся кофе, а в левых - пончики или хот-доги. Каждое утро картинка одинаковая. 
Квартал, где находится моя гостиница, называется «Театральный». Здесь на каждые сто метров сто театров. Образно, конечно, но недалеко от правды. В одном театре постоянно идёт одно шоу. Это чтобы не менять декорации. Иногда, мне говорили, сам театр строится или перестраивается под определённое шоу. Так было с «Phantom of the Opera». Между театрами можно увидеть гостиницы, рестораны или сувенирные лавки, к коим здесь относят даже магазинчики, торгующие джинсами и толстовками с набившим оскомину во всех городах мира рисунком «I-красное сердце-NY».

Нью-Йорк, Нью-Йорк.

Я не без труда пересекаю многолюдный Тайм-Сквер, лавируя между людьми, и подхожу к концу очереди. Слышна русская речь вперемешку с польской, испанской, литовской. Сама очередь - по три-четыре человека в ряд - тянется почти вдоль всего видимого глазом Бродвея и исчезает где-то вдали, иногда прерываясь перекрёстками дорог. Час-пик. Человеческий и автомобильный. Удивительно, но в Нью-Йорке я никогда не видела больших пробок на улицах, во всяком случае, в понимании петербургском и московском. Когда образуется хотя бы малое скопление машин, на каждом перекрёстке сразу же возникает, как из воздуха, регулировщик (или регулировщица)  в красивой яркой форме и волшебными мановениями рук разгоняет их скопище. «Нам бы такое у них перенять», - каждый раз думаю я.
Лену с трудом нахожу в середине очереди и то не сразу, а несколько раз с ней созвонившись.
- Представляешь, встала в пять, завтракать не могу-психую, прибегаю, а тут уже огромный хвост. Где он там заканчивается, не видела?
- Почти у моей гостиницы.
- Ничего себе! И это ещё восемь утра. Что же будет к десяти?
Я иду в ближайшее кафе, покупаю кофе и круассаны, насильно кормлю Лену.
- Ешь, а то голоса не выдашь.
- Не могу, кусок в горло не лезет!
Кто-то пускает по рядам огромный пакет с чипсами, и Лена оживает, с аппетитом уплетает горсть оранжевых хрустящих кружочков. 

В очереди уже все перезнакомились, обменялись впечатлениями о предыдущих попытках попасть в мюзиклы. Есть и профессиональные артисты. Очаровательная мулаточка рассказывает, как два сезона работала в Лас-Вегасе в шоу «The Lion King». Невысокий блондин делится секретами отбора прошлого года на «Billy Elliot», где он пел в одном эпизоде с самим... Тут он называет чьё-то имя, ничего мне не говорящее, но люди в очереди уважительно мычат.
Лена заметно мрачнеет.
- Лен, понять не могу. Неужели столько желающих на третий состав массовки?
- Конечно. Это же Бродвей!
Я рассматриваю людей, по количеству своему вполне способных составить население посёлка городского типа у меня на родине. И все поют и танцуют?
- Ты понимаешь, американцы талантливы, - Лена с восхищением оглядывает очередь. - Ведь, смотри, по три-четыре человека в ряд, сколько ещё отошло в кафешки или подойдёт позже. Тьма, армия! Зря, кстати, театр сделал кастинг в один день.

Мне вспоминается мюзикл «The Rain», по мотивам известного альбома Биттлз. Мы с Леной и Люмзиком смотрели его несколько дней назад. Я всё удивлялась, как умудрились подобрать настолько похожих на биттлов артистов, да ещё поющих почти один в один. Ну, ладно Леннон - там борода, очки. Или Ринго. Час работы гримёра - и готов живой образ. Но Пол Маккартни просто покорил. Мало того, что артист поёт так же, как настоящий Пол, так ещё и на гитаре левой рукой играет и похож настолько, что кажется его клоном. Теперь же, наблюдая за очередью, я понимаю: у театра был колоссальный выбор. Из сотен Полов с отличными вокальными данными выбрали несколько (на разные составы) таких, чтобы и лица похожи, и левой рукой играть могли... Американцы талантливы, как говорит Лена. И таких талантливых, как оказалось, несоизмеримо больше, чем мне представлялось до сегодняшнего утра.
Словно в подтверждение моих размышлений о талантах, очередь начинает распеваться. Любые слова, которыми я попыталась бы описать это действо, оказались бы бедны. В один миг Манхэттен перестал быть пыльным и шумным, а превратился в чистый - от чистых голосов - концертный зал, где многоликий тысячеголосый одетый в джинсу хор выводит невероятную по красоте песню без слов. Я  и не замечаю, что каждый, включая мою Лену, повторяет свой заученный кусок или просто гаммы, дабы «размять» голосовые связки: какофонии нет, а есть удивительная песня в унисон. 
-Так поют ангелы, наверное. Американские, - Лена переходит на шёпот, потому что русскую речь здесь понимают через одного. - Ты знаешь, я когда приехала сюда, были моменты, я их всех ненавидела. Особенно почему-то эмигрантов, таких же, как я. А когда первый раз стояла на прослушивание и услыхала распевку, поняла: я их всех люблю. Всех до одного. 
Лена скидывает кеды, достаёт из своей огромной тряпичной котомки танцевальные босоножки на каблуках и, надев их, самозабвенно начинает бить чечётку по асфальту. К ней мгновенно присоединяется сначала то звено человеческой цепи, которое ближе к нам, а потом, как волна, танец охватывает всю очередь. И вот уже вся талантливая толпа, к удивлению и восхищению зевак-прохожих, не просто шевелится - пластично движется, и к волшебному перезвону голосов добавляется ритмичный стук многих сотен каблучков. «Что это? Кино снимают?» - спрашивают недоумевающие туристы-японцы и принимаются щёлкать затворами фотоаппаратов. «Флеш-моб, - авторитетно заявляет подросток в бандане и наушниках и снисходительно поясняет повернувшимся к нему любопытным головам, - Ну, это они притворяются, чтобы вас всех подколоть».
Подходит Люмзик, здороваясь с нами и одновременно со всеми остальными, желает Лене «ни пуха» и удаляется на свою работу. Бросаю взгляд на часы: скоро девять. На Бродвее всё меньше спешащих на работу американцев, всё больше туристов с камерами. Очередь живёт своей жизнью. В ней знакомятся и даже влюбляются. Лена рассказывает историю, как «два своих бой-френда назад» именно в такой артистической толпе встретила «единственного порядочного в её беспорядочной жизни мужика, в которого в Нью-Йорке можно влюбиться». Всё закончилось плоско и, как модно теперь говорить, лапидарно: его взяли в шоу, Лену нет. И он сразу, по её выражению, «зазвездил».
- Лен, что ты сделаешь перво-наперво, если тебя примут?
- Причёску в салоне на Седьмой авеню.
- Я серьёзно.
- И я серьёзно!

Звонит Ленин телефон, и она долго объясняет по-английски, в каком месте очереди находится. Через десять минут к нам подходит пара: полная молодая рыжеволосая хохотушка в обтягивающих черных лосинах и цветастой футболке и вполне интересный молодой человек, обликом напоминающий рок-звезду.
- Знакомьтесь, - Лена радостно поворачивается ко мне, - это Ренни и её друг Дэвид.
Ренни кидается ко мне, как к близкой родственнице, целует в щёку, тоже самое делает Дэвид, и оба начинают без умолку трещать. Я замечаю у Ренни странный для американцев акцент, пытаюсь разгадать, из какого она штата.
- Не гадай, - читает мои мысли Лена. - Ренни натуральная англичанка. Из Уэльса. Да, подруга, им тоже тут мёдом намазано.
У Ренни занимательная биография. Её имя на самом деле Rainbow - Радуга. Она ребёнок родителей-хиппи. Её братьев и сестер зовут соответственно Ривер (река), Флауэр (цветок), Игл (орёл) и Мунлайт (лунный свет). Она их называет Риви, Фласси, Игги и Мунни. Все они разбросаны по миру: кто в Голландии, кто на Мадагаскаре, кто в Гоа. В Великобритании, к моему удивлению, не остался ни один из их семейства, включая родителей. Сама Ренни долго жила в Индии, в Джайпуре, там и встретила такого же, как она сама, «свободного» Дэвида. И, хотя Дэвид из Айдахо, жить они решили только в Нью-Йорке. Ибо Нью-Йорк - город мечты.
- Дэвид - айтишник, пишет программы, а Ренни работает в страховой компании, - поясняет Лена.

Время близится к десяти. Мне надо на встречу в одну из юридических фирм, поселившихся в Центре Рокфеллера. Отсюда можно, в принципе, пешком, полчаса в запасе есть. Я пытаюсь найти слова для Лены, но в голову лезут какие-то избитые фразы, и я ругаю себя за банальность.
- Ленка. Просто удачи тебе. Что ещё можно добавить?
Лена кивает, морща носик. По очереди начинают ползти какие-то списки, чернокожий парень (видимо, из театра) что-то раздражённо поясняет, наверное, уже в сотый раз. Я ухожу, оставив Лену в обществе Ренни и Дэвида, а также в плену собственных волнений и надежд на свершение её большой американской мечты.

* * * 

Мои хлопоты в юридической конторе отнимают часа четыре, но не дают результатов. Здесь тоже есть свои бюрократы. Выхожу на улицу, час дня. Солнце палит совсем не по-апрельски, туристы раздеты, как на курорте. Спешу по Пятой авеню к лениному театру, глазея на витрины дорогих ювелирных магазинов и бутиков. Очередь заметно уменьшилась, и хвост её теперь доходит до Тайм-Сквер и чуть загибается на Седьмую авеню. Ленкин телефон не отвечает. К радости своей, замечаю Люмзика и Ренни с Дэвидом, сидящих на красных ступенях импровизированной лестницы на Тайм-Сквер, одном из моих любимых мест в Нью-Йорке. На ступеньках - многочисленные туристы, «под ступеньками» - кассы театров, куда тоже стоит своя толпа, потому что там продают билеты со скидкой.
Сажусь рядом с Люмзиком, он молча протягивает мне банку колы. Минуту молчим. Я не выдерживаю первая.
- Ну? Люмзик, не томи!
- Не знаю. Мы даже не договорились, где встретиться.
- Так Лена, наверняка, позвонит, как только закончит.
- Не позвонит. Сунула свой телефон мне в последний момент, там их надо выключать. Пусть у тебя полежит, хорошо? Я ещё за колой схожу, -Люмзик отдаёт мне ленин мобильник с забавной подвеской рыжего клоуна в зелёном колпаке. Клоун чем-то напоминает мне Ренни.
- А вы не работаете сегодня? - спрашиваю Дэвида.
- Мы взяли пару выходных, - не дав ответить другу, восторженно говорит Ренни и пересаживается на «мою» ступеньку. - Дэйв купил подержанный «Форд»-кабриолет, дождёмся Лену и поедем на Кони-Айленд, оторвёмся. Поедешь с нами?
- Нет. Я сегодня уезжаю.
Это правда. Вечером у меня билет на автобус до Принстона, где в университетском городке ждёт меня Аня, другая подруга, не знакомая с Леной. Вот так каждый мой приезд стараюсь повидать их обеих. А через три дня у меня самолёт домой - в Петербург через Москву.

Возвращается Люмзик с полными руками еды, которую я так и не научилась есть в Америке. Время течёт удивительно медленно, тягуче. Как там Лена? На сцене ли в данный момент? Чтобы как-то развлечься и убить долгие минуты ожидания, Люмзик предлагает такую игру: прямо со ступеней лестницы выкрикивать громко в толпу какое-нибудь имя, только реальное, без всяких фантазийных, наподобие «Фродо» или «Гермионы». Мы встаём со ступеней и начинаем веселиться.
- Богдан! - кричу я, и тут же чья-то голова оборачивается на крик.
- Григориу! - орёт Люмзик, и тоже кто-то реагирует.
- Перси! Магнус! - в свою очередь горланят Ренни с Дэвидом.
- Вацлав! Сергей! Яцек! Ольга! Божена! Тадеуш! - перебираем мы с Люмзиком первые приходящие на ум славянские имена.
Ренни щеголяет знанием имён индийских, Дэвид без труда называет пару японских. На все крючки находится своя рыбка.
- Гумберт!- выкрикивает начитанный Люмзик. К моему удивлению, оборачивается сразу несколько людей, одна из которых женщина. Это наводит на мысль, что на нас таращатся из праздного любопытства, а не потому, что мы угадали имена. Не пойдём же мы проверять удостоверения личности!
Площадь кипит, шевелится от людских масс. На красных ступенях рядом с нами уже нет свободных мест.
- Ты понимаешь, выиграть невозможно,- с улыбкой говорит мне Люмзик, - в этом весь Нью-Йорк. Все имена мира. Это тебе картинка на память.
- Люмер!!! - во всю глотку кричу я.
На этот раз повернулась только одна голова - голова Люмзика.
- Я выиграла! - радостно хохочу я. - Нет ни одного Люмера, кроме тебя!
- А я что, не человек? - обиженно вопрошает Люмзик. - Меня не считаешь? Не выиграла. Есть такое имя на Тайм-Сквер.

Нью-Йорк. Нью-Йорк.

- Вам там что, солнцем головы напекло? Чего орёте?
Это Лена! Лена! Стоит, щурится, прижав ко лбу ладонь козырьком. Выражение лица - как у озорного пацанёнка.
- Ленка! Ну, что?! - кричим все вчетвером хором на русском и английском.
- Да не знаю. Спела. Станцевала. Сказали: «Спасибо, мы вам позвоним». Обещали, что результаты скоро будут, чуть ли не завтра.
- А сама-то как по ощущениям?
- Да блеск! Психолога не было. Я сразу расслабилась и выдала всё, на что способна. Хрен с ними, даже если не возьмут, зато на сцене постояла, - Лена вздыхает сквозь грустную улыбку. - И соло спела. Не в в хоре, а одна. И слушали меня одну. Как звезду. В этом прелесть кастингов, будь они все прокляты.
Я смотрю на Лену, и мне кажется, что она очень похудела за эти часы, осунулась. Стоит, невесомая, шея тонкая, ключицы из ворота рубашки торчат по-детски. Трогательная.
- Ты должна с нами поехать на Кони-Айленд. Правда, будет весело.
- Не могу, Леночка. Ты же знаешь, мне в Принстон. Домой полечу в конце недели из Нью-Йорка, перед самолётом повидаемся, если вы вернётесь к тому времени.
Лена надувает губы.
- Я тоже не поеду, - говорит Люмзик и виновато отводит глаза. - Работу подкинули. Репетиторство. Не мог отказаться.
- Тьфу на всех вас! Дэйв, Ренни, пошли!
Лена подходит ко мне и утыкается лбом в моё плечо. Я почти физически ощущаю её измотанность, опустошённость, какую-то утробную, глубинную тоску. Устала. Ей, конечно, надо отдохнуть. Но сможет ли? Всю жизнь ведь делала несколько дел одновременно. Как Цезарь. Только не отдыхала никогда. Будет веселиться на своём Кони-Айленде и в то же самое время думать о театре, о прослушивании, о своей почтовой конторе, где с трудом взяла на неделю отпуск. О том, что расскажет мне через несколько дней, провожая меня в аэропорт.
Втроём они и уходят: полная рыжеволосая англичанка, долговязый американец и хрупкая русская девочка. Лена Иванова. «Джонсон», как все на нашем курсе её называли.

* * *

«Вчера, около восьми часов вечера, при съезде с Бруклинского моста в направлении Адамс стрит автомобиль «Форд», в котором находились водитель и два пассажира, врезался в железобетонное разделительное ограждение. Автомобиль дважды перевернулся. Следовавший за «Фордом» фургон, принадлежащий компании «Форестер», пытался резко затормозить, его развернуло, водитель не смог избежать столкновения. Фургон опрокинулся и подмял под себя уже дымящийся «Форд». Все участники происшествия погибли. Движение было приостановлено на два с половиной часа. Причины происшествия выясняются.»
Вслушиваясь в сухой утренний репортажный текст, не могу понять, о чём он. Как глухо и чуждо звучит! Диктор новостного канала с непроницаемым «покерным» лицом только что сообщила о чьей-то смерти, как об обычной новости - об экономическом форуме или новой поправке к закону. Как о погоде...

...И вдруг вижу кадры  с перевёрнутым фургоном. Полицейские машины, полосатая лента-скотч очерчивает зону смерти. Накрытые белыми простынями человеческие контуры. И неожиданно - крупный план: у одного из саванов склонившаяся фигура Люмзика. Заплаканное лицо, подрагивающие плечи, кисти рук с голубыми прожилками прижаты к небритым щекам. Как умудрился он так постареть? Ведь вчера же виделись...
Мозг отказывается верить, но сердце уже отчаянно пульсирует, и кровь стала горячей, словно кипяток, заколотила в виски: Лена, Лена, Лена...

Лена!

Нет, я не верю! Она же несколько часов назад улыбалась мне, она такая молодая, такая талантливая, такая живая! Она пойдёт провожать меня в аэропорт послезавтра...
Аня осторожно подходит ко мне, тормошит за плечо. Сильнее, Анька, сильнее! Это сон, я проснусь сейчас!
- Ань, а как добираются из Манхэттена на Кони-Айленд?
Нет, не говори, не говори! Тот парень просто похож на Люмзика. В Нью-Йорке у каждого свой двойник, так он мне сам говорил.
- Через Ист-Ривер, по мосту или тоннелю в Бруклин... А что случилось?

* * *

Пустые механические движения, которые я совершаю на автопилоте, собирая чемодан, лишь усиливают ноющую боль. Живёт Нью-Йорк - город, который никогда не спит. Живут театры со своими вечными мюзиклами, живёт Бруклинский мост с нескончаемым потоком машин. 
Лена не живёт. И не будет жить никогда. Ни в этом городе, ни в каком другом.
Неожиданно знакомая мелодия врывается в ход моих тяжёлых раздумий. Что это, такое знакомое? 

«Нью-Йорк, Нью-Йорк» - поёт Фрэнк Синатра.

Мистика? Ведь это рингтон мобильного Лены!
Я встряхиваю голову, пытаясь смахнуть жестокий сон. Нет, звуки реальные и доносятся из глубины моей бездонной сумки.
Я роюсь среди целого склада вещей, без которых не выхожу из дома во время путешествий— косметички, мини-аптечки, путеводителя, бутылочки с водой, фотоаппарата, ещё каких-то мелочей, о существовании которых иногда даже забываю, и, опасаясь спугнуть наваждение, достаю маленький чёрный телефон с брелком-клоуном, похожим на Ренни. Достаю осторожно, как птенца, боясь сдавить горлышко пальцами. Только бы не замолк его голос!
Мгновенно вспоминаю, что Люмзик отдал мне телефон вчера «на хранение», а когда Лена вернулась с кастинга, никто о нём даже не вспомнил.
- Здравствуйте, мне нужна Хелен.

Мне тоже нужна Хелен. Очень нужна.

- Это говорят из театра. Вы не могли бы передать Хелен, чтобы перезвонила нам. Она принята в труппу «Чикаго», репетиции начнутся в понедельник.

...Лена умела делать несколько дел одновременно. Как Цезарь. Всегда умела. Но в этот раз она не сможет быть одновременно на небе и одиннадцать минут сиять в мюзикле. Вместо неё на сцену выйдет какая-нибудь талантливая мулаточка или полячка. На это место - тысячи претендентов.
- Извините, я не смогу передать Вашу просьбу Хелен. Она умерла.
Я впервые произнесла «умерла» вслух. И не поверила собственному голосу. Так сухо и казённо он прозвучал, словно у той дикторши  из новостной хроники.

* * *

Мы с Люмзиком стоим на Бруклинском мосту и смотрим вниз на воду, сегодня серо-бирюзовую с солнечными бликами, такую же, как глаза Лены. Мчатся автомобили из Манхэттена в Бруклин и из Бруклина в Манхэттен. Нескончаемый поток белых и красных огней. Одним надо туда, другие спешат обратно. Как улитки, торопящиеся пересечь дачную дорожку, хрупкие в своих ненадёжных панцирях, полностью подвластные слепой и бездушной человеческой ноге, ступающей по своему маршруту. У каждого своя судьба.
Голос Люмзика звучит отрывисто, короткими предложениями. Словно перебежка от глотка до глотка воздуха.
- Дейв ещё жил немного. Но «скорая» не успела. Ренни с Леной сразу, ещё до взрыва... Мне так сказали..
- Люмзик, Лена ушла легко, не мучилась. Аня - медик, она объяснила.
- Правда? Нет, правда? Ну, конечно! Она просто не смогла бы долго мучиться. Она не смогла бы...

Позади холодные стены бруклинского госпиталя и телефонный разговор с матерью и отчимом Лены, с родителями Ренни и Дэвида. Мы всегда виноваты перед ушедшими. Всегда. И ещё почему-то перед их родными. Может быть потому, что оба мы не сели в ту машину и не поехали на Кони-Айленд. Остались живы. А они ушли. Глупые мысли...
Мы смотрим на воду, и снова плещется перед нами серо-голубая бездна лениных глаз, меняя оттенки так же молниеносно, как менялось настроение Лены - от бурной радости до невесомой грусти. Или всё вместе. Ведь Лена могла делать два дела одновременно. Как Цезарь.

* * *

В аэропорту Кеннеди привычная утомляющая суета. Не люблю прощания. Люблю встречи. В следующий раз, когда прилечу в город, который, как поёт Синатра, никогда не спит, Лена не встретит меня в аэропорту.
Люмзик передаёт мне матерчатую сумку.
- Вот. Лена хотела бы, чтобы это уехало с тобой в Петербург.
Мы садимся прямо на пол, облокотившись на мой чемодан. Я достаю из сумки коробку с изображением надкусанного яблока.
- Я узнавал в твоей авиакомпании, на борт с этим пускают, - Люмзик помогает мне раскрыть коробку и вытащить из неё школьный микроскоп.
Сердце моё замирает. 
...Там, на бескрайнем конце вечности, за стеклянным глазом окуляра - небывалые морозные узоры, пещерные сталактиты и лавка зеленщика.
Лены нет, а слеза её есть. Не высохла, зажатая двумя стекляшками, не потеряла своих цветов и кристальной структуры. Живёт под микроскопом своей, отдельной от Лены, жизнью.
Сама Лена продолжает жить в своей слезе.
- Знаешь, самое страшное, что я не успел сказать Лене, как сильно люблю её, - чуть слышно, шёпотом, заглушаемым объявлением о моём рейсе, говорит Люмзик. - Всё время хотел, но как-то думал: «успею».
Я тоже хочу сказать ему: «Знаешь, я тоже не успела сказать Лене, что люблю её. Как она нужна мне и как пустынно стало без неё в двух любимых ею городах - Санкт-Петербурге и Нью-Йорке. На всей земле стало пусто, на одну родную душу меньше. Тоже думала, что «успею».

Громкоговоритель настойчиво повторяет о посадке на мой рейс, и я ухожу прочь, в пластиковую беседку таможенного поста, в серую арку металлоискателя, в брюхо серебристого лайнера, унося с собой самое драгоценное нью-йоркское чудо - живую слезу моей Елены.

Александр Володарский

Переводчик Косой

Раньше не только люди,  фамилии у людей были  мощнее.  Багратион, например  –  это даже не фамилия, это –  уже звание. У моих родителей была большая компания, и фамилии  как на подбор: Германы, Соколы, Буркотовские,  всех не помню. И собирались они обычно не в нашей тесной коммуналке, а шли в гости к одному из папиных друзей. У этого друга, известного киевского адвоката, была большая квартира в старом доме неподалеку от Крещатика, и фамилия  звучная, хотя всего из четырех букв - Бень. Впрочем, Бень – распространенная  еврейская фамилия, образованная от имени  Беньямин или просто Беня. Но родители адвоката, не  подумав, назвали его так же, как  моего отца – Ефим.  Поэтому в списке жильцов в табличке на первом этаже он так и значился: «Кв. 17. Е. Бень». И когда  папа с мамой шли в гости, мой меркантильный  брат-студент, которого они за десятку  подряжали дома присматривать за мной - дошкольником, запирая за ними дверь, ехидно интересовался: 
- Куда сегодня? Опять к «Е.Беням»?!
По молодости лет тонкость этого незатейливого каламбура я не улавливал, и гораздо более смешным представлялся  мне другой человек. Его мои родители называли - «переводчик Косой».  Почему «Косой»,  тогда я не знал и думал – кличка, оказалось  - фамилия. А вот почему «переводчик» -  сейчас расскажу.
Герой моего рассказа родился в местечке еще до революции, успел поучиться в хедере, и всю жизнь говорил с жутким еврейским акцентом. Он прошел всю войну. Пехотинцем. Имел орден Ленина, а такую награду в войну далеко не каждому вручали. Своего комбата сержант Михаил Косой называл коротко и ясно: «Поц».
-  Дядя Миша, а откуда у вас орден Ленина?
- Не откуда, а за что.  
- Тогда – за что?
- За то, что не послушал командира.
- И за это можно было получить на войне орден?
-  Почему нет? Я же получил. Брали Киев, форсировали Днепр. Фрицы с той стороны огонь открыли – шквальный! Лежим, не поднимая головы. И тут этот поц, наш комбат, кричит: «Вперед!».  Я спрашиваю: «Куда вперед?». И он, не выходя из окопа,  еще громче орет: «Вперед!» и показывает «куда». А как раз там немец вообще бьет, как скаженый.  Все побежали, а я со своим взводом тихонечко отполз ниже по течению, нашел место, где не так били, и мы таки форсировали Днепр. Причем, без потерь!
 Историю, как он стал переводчиком, дядя Миша рассказывал примерно так:
-  Как-то зимой наши разведчики взяли «языка».  И тут этот поц, наш комбат, спрашивает: «Кто знает немецкий?». Все молчат.  А у меня температура, кашель. Чувствую, надо мне  хоть денек в тепле отсидеться,  вот и вызвался: «Я знаю!». И для верности добавляю по-немецки: «Их бин - а переводчик!»  Короче, сели мы в какой-то хате, начал я допрос.  На чистом идиш,  как в хедере учили.
 - Ред цу мир, сука немецкая! – кричу фашисту, - в смысле, давай,  признавайся, гад! 
Немец слышит, что я говорю, и  вроде слова ему знакомые, а сути не улавливает.   И  только глазами хлопает: 
- Их нихт ферштейн! 
Тут  заходит комбат: 
- Ну, что он там  лопочет, сержант? 
- Молчит, - отвечаю. -  Придуривается,  сволочь!
Майор немцу по кумполу трах:
 -  Говори, падло!
 А тот, бедняга, заладил, как попугай:  
-  Нихт ферштейн! Нихт ферштейн!
 В общем, не повезло фашисту. Идиш  ближе к швабскому диалекту, это мне потом одна профессорша объяснила, а тот, может, из Баварии был. Короче говоря, тупой  оказался – ни бум-бум в идише, хотя у нас в Белой Церкви и украинцы, и поляки болтали на идише, как Шолом-Алейхем со своей мамой.  Просидел я с ним целый день. Чаю попил, отогрелся,  и разъехались: немец – в штаб дивизии, а я – снова на передовую. Но уже без кашля…  
Казалось бы,  человек, который  умел устраиваться на войне,  и в мирной жизни не должен пропасть, но Михаилу Косому мешало слово.  И слово это было у него в начале всего, и слово  это было: «неудобно».
- Миша,  пойдем на телефонную станцию, попросим, чтобы нам поставили телефон, - умоляла его жена Люся.
- Неудобно, - отвечал ей Миша.
- А когда тебе нужно вызвать скорую,  и я бегу к телефону-автомату через улицу,  тебе удобно?
- Удобно, - отвечал ей Миша.
-  Миша, надень пиджак с орденом, – продолжала уговаривать его  Люся. - Ты будешь молчать, а говорить будем  мы: я и твой Ленин.
- Неудобно, - повторял Миша.
-  Хорошо, тогда давай хотя бы похлопочем, чтобы телефон поставили не нам, а  соседке  над нами, – предлагала Люся. - У нее – больной ребенок.
- Это удобно, -  соглашался, наконец,  Миша и, кряхтя,  натягивал на себя пиджак с орденом.
Дяде Мише с его простреленной рукой тяжеловато  было одеваться: особенно застегивать пуговицы и шнуровать ботинки. Зато легко было отвечать на рукопожатие – из-за ранения  его ладонь всегда  была раскрыта  в известном положении: «Дай пять!», поэтому  на улице он неестественно прижимал руку к себе, чтобы никто не подумал,  будто ветеран войны просит милостыню.
Признаться, виноват я перед дядей Мишей. Мал был, не понимал. И как-то спросил у мамы: «А у дяди Миши с женой есть дети?» «Нет, - ответила мама. «Вот сволочи! - сказал я, - их же кто-то родил!».  Так что детей у семьи сержанта Косого не было, и квартиры своей долго не было  - активные  действия влиятельного адвоката Е. Беня наталкивались на дядимишино:  «неудобно». Потому, когда дали им с женой небольшую однокомнатную квартирку на первом этаже где-то «на выселках», это было счастье. Обжились они там, и тут как-то вечером звонит «переводчик Косой» моему папе и рассказывает:
- Представляешь, Фима, заходят ко мне сегодня вечером два каких-то штымпа  и говорят: «Мы из райисполкома. На днях сдается новый дом для инвалидов войны. Собираемся дать вам хорошую двухкомнатную квартиру». Ну, как тебе это нравится?
- Очень нравится, - реагирует мой папа.  - Заживете с Люсей, как люди,  у каждого своя комната.
- А зачем? - искренне удивился Миша. 
- Не понял, - разволновался вдруг мой папа.  - Ты что, отказался?!
-Конечно, отказался! А что нам с Люсей  тут плохо?!  Нам и тут хорошо! Да и – неудобно…
- Так вот, что я тебе скажу, Миша, - говорит ему мой папа, – ты говорил, что твой комбат – поц. Так это как раз  не он, а ты – поц. Причем  - полный!
К нам домой дядя Миша приходил на дни рождения.  Он сидел за столом в потертом черном пиджаке - другого пиджака у него не было, а на лацкане висел тот самый орден, который производил впечатление в жэке, райисполкоме, больнице, если дядя Миша приходил туда  за кого-то просить. Когда я занялся фехтованием, «переводчик Косой» подарил мне книгу. Это была книга о героях гражданской войны. На обложке герои неслись во весь опор с  шашками наголо,  а внутри была надпись, запомнившаяся мне навсегда:
«Пусть станут образцом для Сашки, 
Былых  героев  стальные шашки!»
Я был тронут - взрослый человек,  и специально для меня  стихи написал! А потом он, произнося в мою честь тост, первым толкнул меня на занятия драматургией:
- Пошел на спорт   –  это хорошо.  Но надо же еще куда-то ходить! Вот мы вчера с Люсей пошли в театр и получили свою порцию удовольствия. Там выступали все: и те, которые поют, и те, которые танцуют...
 А еще раньше напала на меня противная хвороба - стоматит. Во рту все горело, больно было есть.  И лечили меня медом, который я ненавидел. Ложку меда мне в рот запихивали и силой, и хитростью, а я орал и пытался его выплюнуть. Однажды у нас дома оказалась металлическая баночка, на которой было написано «Башкорт балы». Это был башкирский мед, его дядя Миша привез из Уфы. Каждый год в мае он ездил в Уфу, где жила семья его фронтового друга Ильдара Сафина, погибшего в Берлине на глазах  сержанта Косого. Мед показался мне особенным, совсем не противным. С тех пор я мед люблю.
Последнее, что я знаю, это как дядя Миша уходил. Он лежал в длинной, многоместной палате  в дальнем углу - в больнице он не сказал, что  инвалид войны: «неудобно». В  то утро возле дяди Миши никого не оказалось – жена где-то задерживалась. И каждые пять минут  к нему подходила медсестра. Народу в палате было много, и никто не хотел, чтобы среди живых лежал умерший. Да и в коридоре больных хватало. Сестричка потом рассказывала, как «переводчик Косой», чтобы она не бегала лишнего,  смотрел на дверь, с трудом разлепив веки, и, когда она заглядывала, он из последних сил поднимал свою, всегда раскрытую пятерню и махал ей,  словно говоря:
- Жив я еще. Прости, милая, за беспокойство…
Давно я хотел написать про дядю Мишу, а то как-то неудобно  было.

Резо Габриадзе
Топиарное искусство

Его впервые заметили выходящим из женбарака с папкой. Тимофей, так звали его, прямо направилcя в горком. Всю неделю он с утра ходил в горком и до вечера пропадал в нем. 
Был июнь, похожий на май. По вечерам на бульваре в раковине эстрады играл оркестр. 
Бульвар был старый, первой половины XIX века. Деревья когда-то выписывали из Египта, Франции, Италии. Они были с животами, с тяжелыми ветвями, и качались они не так легко и весело, как местные.  А еще были крошечные японские дубы, вечнозеленые, изящные, их поневоле женщины ласкали пальчиками. 
И вот приехал Тимофей, и мы узнали о топиарном искусстве, которое процветало еще в Древнем Египте. Что это такое? Это художественная стрижка деревьев, кустов. Часто им придавали вид античных ваз, арф, богов и даже людей. 
И вот настал день, когда Тимофей в сопровождении горкомовца вошел в сад и на стволах деревьев мелом проставил кружочки и квадратики. Горкомовец кивал головой. 
Художественное подстригание нашего бульвара Тимофей начал с лавровишни. 
Верх дерева быстро был зашит фанерой, и Тимофей исчез на несколько дней внутри куба из фанеры. 
Оттуда послышались поющая пила, быстрый топорик и голос Тимофея: 
- Ангидрид, твою мать, перекись водорода! 
      Через неделю и близнец первого дерева, симмeтpичнo стоящий через дорожку, был огорожен, и в широких его ветвях был построен фанерный домик, и Тимофей исчез в нем. И в домике снова зазвучал топорик, запела пила…
Так прошло два месяца. 

*** 

И вот настал день открытия произведений Тимофея. 
     Грянула музыка, фанеры раздвинулись, и мы увидели два дерева, одно из которых стало Лениным, а другое Сталиным! 
Приглашенные попятились назад! 
Поражало портретное сходство! 
Хоть в паспорт их вставляй! Сходство усиливали дополнительные вьющиеся, ползущие растения. Они были посажены с невидимой стороны стволов дерева и помогали в основном в тонких, но важных мелочах: в усах, бровях, пуговицах, орденах, 
галстуке, трубке вождя. 
Чуть в сторону от Ленина и Сталина стоял порывистый Буденный в буденовке и воткнутой в землю десятиметровой саблей тоже из цветов! 
Первый секретарь крепко пожал руку третьему секретарю по культуре, а Тимофея похлопал по плечу. 
Работа была принята. 
- Образование? - спросил первый секретарь Тимофея. 
- Философское, - ответил третий секретарь за Тимофея. 
- Ясно. Сидел? - спросил первый Тимофея. 
      Тимофей опустил голову и посмотрел в сторону. 
В ту ночь до рассвета город гулял в топиарном саду! Я не мог отойти от сабли Буденного. Увели меня спящего под грузинский марш Чудецкого. 
Так прошло лето! О деревьях Ленине и Сталине писали газеты, а местный поэт посвятил стихи топиарному искусству и отпустил бакенбарды - один ромбиком, другой трапецией. 

***
А к зиме первый секретарь спросил:
- Что будем делать? Зима ведь. 
- Ну и пусть зима. 
- Надо закрыть бульвар. 
- То есть? Что значит закрыть? 
- А как будем сбивать снег с Ленина и Сталина? Палкой? - последнее слово было сказано без звука, губами, с оглядкой. 
Третьего секретаря качнуло. 
Сели. Так и сидели, думали, и к вечеру третий секретарь спросил: 
- Может, все это поручить Тимофею?.. Без палки. Ночью проникает вовнутрь... Покачает, осторожно, по-хорошему... Снег падает... 
- Всю ночь качать дерево? Не замерзнет? 
- С2Н60,- сказал третий секретарь научно, чтобы другие не слышали, - в широком смысле -- водка, то есть чача. 
- С закуской легкой. Культурной, монпасье! - помахал пальцем первый третьему. 
- И никакого мата! Легкой... Культурной... Монпасье. И без мата! 
Третий представил, как из вечно зеленого Сталина слышен мат, пахнет луком, чачей, и у третьего от ужаса в сапогах кукишом скрутились пальцы. 
- Понял! Без нецензурных глаголов! 
Всю зиму сад был закрыт. Шел снег. Налетел ураган с Черного моря. Сабля Буденного свистела и металась от ветра. 
Потом пошел снег, тяжелый, мокрый. И папа, закрыв ставни в полночь, сказал бабушке, будто кому-то послышалcя из Сталина чуть-чуть аккордеон и женский голосочек! 
Бабушка вытаращила глаза, папа приставил губы прямо к ее уху и сказал чт-то. Бабушка мелко-мелко крестилась. 

*** 

Из заснеженного Сталина была слышна песня. Из Сталина послышались два голоса: Тимофея и какой-то женщины. 
Они пели песню «Выпьем за Родину, выпьем за Сталина!», они начали очень тихо. А рано-рано утром женщина ушла в мятом платье и с висящем на щеке беретом. 
Потом нашлись и такие, которые говорили, что видели, как они спустились из Сталина и с песней вошли в Ленина. Это случилось в полночь, и если бы даже их кто-то видел, кто посмел бы об этом рассказать кому-нибудь и попасть в политстатью. 

*** 
Весной заиграл марш, и сад был открыт! Топиарные произведения, все объекты фантазийного садоводства были в полном соответствии первому показу! 
И снова прогулки вокруг зеленых скульптур! 

Восторги, удивление! Жали руку Тимофею, который ходил от дерева к дереву с секатором. 
Но вот к середине мая засверкали молнии! С неба упала вода на бульвар! 
Девушки взвизгнули! Туфельки к сердцу! Бульвар опустел! 
Дождь лил неделю. 
А через неделю над городом взошло раскаленное солнце. И начались другие события. 
Все внутри Буденного -- ползучее, стелющееся, вьющееся, лазающee: глициния, виноградные лозы, ломонос, актинидия – все пожухло. 
     Вдруг сварщик приварил друг к другу все четверо ворот бульвара! 
Перед воротами поставили милиционеров и мужчину в плаще с газетой. 
В городе поползли нехорошие слухи! 
У железных решеток сада в углу, за кустами, был изогнут прут. 
Я незаметно влез в сад. Прячась в кустах, пробрался к топиарным фигурам. 
Ленин! 

Дожди, а за ними солнце сделали чудеса! 

Вегетация поразила вождя! Природа победила вождя! Посаженные рядышком растения, нужные для сходства, распустились в своем естестве! 
Бородка Владимира Ильича зацвела отдельным кустиком, и из нее дрожали лютики! С затылка к темечку убегали нежные нарциссы! Лицо Ильича еще читалось. Из носа вождя выглядывала жантильная кокетливая мимоза! 
На лбу Ленина чубчиком висели гиацинты! 
Два равносильных ветра развернули меня и, крутя, понесли в темноту, где гудел Сталин! 
В его трубке цвели алые розы. 
На щеке Сталина лежала белая чашка магнолии в богатом платье, порочно раскрыв всю себя! 
Агрессивные солнцелюбящие лианы оторвали от головы Сталина маршальскую шапку, и она ходила в небе точно в приветствии с трибуны мавзолея! 
Ветер унес меня к Буденному, к сабле! 
Сабли не было! 
Она лежала на земле, и мелкие ее цветочки разбежались по всему бульвару! 
Все внутри Буденного -- ползучее, стелющееся, вьющееся, лазающee: глициния, виноградные лозы, ломонос, актинидия, кирказон - взорвалось и зацвело неистово! 
Усов стало три! Два под носом, а третий из щеки! Буденного не стало! 
Он стал взлетевшим в небо букетом! 
Букетом, побывавшим в драке! 
Этот букет был взрывом радости! 
Счастья! 
Под таким букетом целоваться! 
Впервые в жизни! 
Всю ночь! 
Стуча зубами о зубы! 
С распухшими, гиперболизированными губами! 
Раздался свисток! Ко мне бежал милиционер! 
Я вылетел в решетку забора, как птичка из клетки! Мужчина топал на месте ногами, как только я останавливался. 
К саду уже быстрым шагом шла бригада плотников, и задним ходом ехала, дрожа, как этажерка, полуторатонка с фанерами... 
Бульвар закрыли. Растительное искусство заколотили наглухо. Железнодорожный КГБ ЗКВЖД объявил розыск! За сутки в Закавказье были арестованы восемь Тимофеев! 
Из восьми Тимофеев четверо никогда не были у нас в городе и не слыхали о нем. Из четырех остальных Тимофеев двое имели алиби: за всю топиарную эпоху один сидел в Гьянджинской тюрьме, а другой - в Ленинаканской. Из оставшихся двоих Тимофеев только один проезжал через наш город. До войны. И только лишь последний задержанный Тимофей сознался, что знал нашего Тимофея. Они вместе сидели в Казахстане. 
- Не ищите его. Не найдете. Таких на всю страну на одной руке сосчитать! - И он, пьяный, провел по своей  красивой кривой руке с тремя пальцами. 

                  Александр Грановский  
                          
ТЕПЛОХОД «ЛАБРАДОР»

      Он был единственным белым в этом автобусе, несущимся с крейсерской скоростью из южного штата на север, и в какие-то минуты его охватывало странное ощущение небытия. Даже, если он есть, то для этих черных или, как здесь принято называть "африкэн америкэн", его нет, все они смотрят на него и не видят, как было с одним из кораблей Колумба у южной Америки. На берегу находилась какая-то туземная деревня, но туземцы не видели его, что называется, в упор и продолжали жить своей первобытной жизнью. Для них этот корабль не существовал, так как ничего подобного им не приходилось видеть раньше. Но стоило морякам спустить лодку, и туземцы их сразу заметили.
      Потом где-то среди ночи к нему подсел еще один "белый", который при ближайшем рассмотрении оказался "желтым", а точнее, китайцем. Китаец совсем не знал английского, да и что толку его знать, если у южан английский почти такой же, как их музыка - другой ритм, другая интонация и другие звуки.
      К тому же, китаец где-то успел наесться чеснока, от запаха которого было ни спрятаться, ни деться, но он уже приготовился терпеть, и постепенно запах стал как бы частью ночи, со всеми ее звуками и красками, включая и неудобства, которые рано или поздно должны закончиться с приездом автобуса в столицу мира - Нью-Йорк.
      Он успел заметить, что за весь рейс сменилось три или четыре водителя. Последним оказалась толстая веселая негритянка, которая, видимо, считала пассажиров членами одной большой семьи, и на правах родственницы часов с шести утра веселила всех своими "приколами", словно готовила к будущей веселой жизни в НЮ, в котором каждый вправе рассчитывать на свою долю радости и надежды.
      Наконец, автобус въехал в какое-то здание и, описав несколько поворотов по спирали, остановился. Это и был автовокзал. Электронные часы показывали 8.00.

      Конкретного плана у него не было. Где-то в этом городе затерялся его друг детства Мишка, который выбрал другую жизнь и сам, наверное, стал другим, и встреча с этим "другим" сейчас казалась ему бессмысленной и не важной.
      Нет, одно дело все-таки у него было. Но он, честно говоря, пока даже не знал, как к нему подступиться.
      Несколько лет назад, бродя по набережной, случайно - не случайно натолкнулся на картину, перед которой просто остолбенел, съежился - такой дохнуло на него... как любит говорить один из его продвинутых знакомых - "энергетикой". Словно и в самом деле между ним и картиной "пробил" некий "энергетический" разряд. Он еще взял картину в руки, чтобы почувствовать ее материальность что ли. Но при ближайшем рассмотрении в ней неуловимо начинало все меняться, и возникало странное и в чем-то даже ирреальное ощущение, что это совсем другая картина. И чем больше он ее рассматривал, тем больше проникался мыслью, что это и не картина вовсе, а как бы окно в мир иной, который открывается далеко не каждому и не сразу, словно нужно знать какой-то код или ключ доступа. 
      Повертев картину в разных ракурсах, на обратной стороне наткнулся на сильно выцветшую надпись “Время МУ”.

      Картину, конечно же, он купил. И, едва сдерживая душевный трепет, начал расспрашивать о художнике, кто он и откуда, мол, хочу еще посмотреть его работы...
      Так он открыл Гения. Причем, не просто "гения", каких на набережной пруд пруди, со всего бывшего Союза слетаются на юг, "на сенокос", где разомлевшим от моря и пива курортникам хочется совсем немного - чтобы на фоне Медведь горы заходило (или восходило) солнце, и обязательно в тумане моря голубом одиноко белел парус, который каждому чего-то обещал и куда-то звал, и в какой-то момент начинало казаться, что ты уже и есть там, где сбываются мечты. 
      …Теплоход «Лабрадор» отойдет в море на часовую прогулку…

      То, что Полыхаев был гением, ему стало ясно как-то сразу и бесповоротно. Это что-то сродни озарению, когда знание нисходит в уже готовом виде и не требует никаких доказательств.
     Самое интересное, что Полыхаев себя художником не считал, в лучшем случае, он всего лишь "исполнитель" или, если будет угодно, "господин исполнитель", ибо «исполняет" образы, которые ему ниспускает...  Слова «Бог» Пол (как называли Полыхаева друзья) не то, чтобы избегал, порой, мучительно и беззаветно создавая, а, точнее будет, "познавая" сей неуловимо зыбкий и ускользающий на рассвете сон - не сон, который... в общем, не обязательно видеть каждому, и тогда нужна вера. А, если видеть и "не видеть", как он, Полыхаев, то лучше всего исполнять, ибо Настоящий Художник всего один (да и зачем больше?), все остальное от Лукавого.
      Отсюда и главный, так сказать, творческий принцип Полыхаева: он никогда не рисовал того, что возникало в его воображении законченным, а значит, по его убеждению, где-то уже существовало во времени и пространстве (в конце концов, для этого есть другие "исполнители"). А спешил запечатлеть лишь то, что в данный момент, рождалось из небытия, и от него, Пола, как бы даже теперь зависело его дальнейшее осуществление. Или, как называл все это сам Пол - "крутил мультик".
      Подобные "мультики" иногда наплывали на него целыми сериалами, и тогда он каждому сериалу присваивал свое имя: "Время рыб", "Время птиц", "Время Лю"...
      Возможно, и его появление в одном из таких "мультиков" (который, порой, неотделимо сливался с жизнью) Пол относил к очередной своей серии, названия которой еще не успел придумать.
      Слово "гений" не произвело на него ни малейшего впечатления. "А ты кто?" - лишь повел рыжей бровью, и посмотрел куда-то сквозь, словно видел совсем другое.
       Стало даже за Полыхаева обидно. Не царское это дело сидеть на набережной, с, так сказать, запеченной в лице "Ватрой" и, отхлебывая из термоса освежающий напиток типа портвейн, разрисовывать сиськи и другие части тела курортных девушек из других миров. 
      Все это называлось загадочным словом "бодиарт" и не вписывалось ни в один Полыхаевский сериал, но, странное дело, лишь в эти минуты Полыхаев чувствовал себя чем-то или кем-то большим, чем... и это не то, чтобы... о чем он и думать себе не позволял.
       А окажись Полыхаев в это время в Париже, Берлине, Лондоне - его картины висели бы рядом с картинами близкого ему по духу Сальвадора Дали, который уже умер, а он, Полыхаев, слава Богу, еше жив и ставит в эту минуту последний мазок на сосок своего нью шедевра по имени Ната. Словно только сейчас заметив, что сосок оказался в центре по-цыгански бесстыжего глаза, который в силу свой конструкции видит теперь гораздо больше, даже, к примеру - сколько осталось в термосе у Полыхаева портвейна.
        Нет, мир несправедлив и в этой несправедливости есть своя истина, ибо справедливый мир скучен, как внезапно опустевший термос. Как становится скучным все, когда покидают сущности.

       И еще мысль, о которой он старался не думать, но чем больше старался, тем больше она думалась, подкрепляясь, все новыми и новыми доказательствами. Получалось, что и в Америку он приехал не на симпозиум молодых ученых-удрученых, а чтобы явить миру картины Полыхаева, которые с некоторых пор начинали жить какой-то своей самозабвенной жизнью. 
       Даже заставили его купить за двадцать долларов внушительный портфолио, с которым он выглядел теперь, как свободный художник в поисках своей музы. Трехдневная щетина только дополняла образ.  
      А в последнее время вдруг заметил за собой одну странность, которой можно было бы и не придавать значения, но в голове уже начинал накручиваться всякий вздор. Он и сам знал, что это вздор и Полыхаев тут ни при чем, а картины он рано или поздно кому-нибудь продаст, за ними будут охотиться лучшие галереи мира, и вот здесь начиналась сама странность - он не хотел расставаться с картинами Полыхаева. Но предпочитал думать, что это картины не хотят расставаться с ним, а значит... и вообще, две мысли думать одновременно очень вредно. Особенно, если это противоположные мысли. 
      Как бы там ни было, он сейчас в НЮ, и картины Полыхаева в НЮ, и рано или поздно наступит тот момент, когда они откроются Городу во всей непревзойденности своих смыслов, а пока они просто продолжение Города за пределы fraim, где другие цветы и другие… глюки - точь в точь, как у туземцев Южной Америки, которые в упор не видели корабли Колумба, потому что не видели их никогда раньше, с той лишь разницей, что теперь в роли туземцев приходилось выступать самим америкосам. 
      Он проехал уже с десяток городков с причудливыми названиями забытых снов: "Ледяной мост", «Сахарная роща», «Красные ручьи» и лишь в каком-то маленьком салончике, которым заправляла пожилая чета прибалтов, сумел уговорить купить одну работу Полыхаева. "Америка - страна религиозная и патриархальная, и все, что американцы покупают, они привыкли покупать с пользой, - сказали прибалты. – Вот, если бы были нарисованы кошечки, собачки, лошадки или что-нибудь на религиозную тему, - это они бы купили..."
      А тут какие-то неземные цветы неземной красоты, рассматривая которые, почему-то хочется закрыть глаза и ничего уже не хотеть. 

    Сразу за автовокзалом начинался восточный квартал города с бесчисленными лавочками и магазинчиками со всякой всячиной, от бэушных лэптопов и цифровых камер до экзотических восточных сувениров. И все вокруг мерцало, и вращалось тысячами огней, которые все дальше и дальше увлекали его в утро с захватывающими дух билдингами небоскребов и тихими улочками респектабельных офисов, роскошными витринами дорогих магазинов 5-авеню и нескончаемым потоком машин в легком туманце дыхания моторов...
      А это уже, похоже, квартал итальянский - уютные траттории с дразнящим запахом кофе, миндального печенья и изысканных сигарет Muratti, которые можно выкурить тут же, что называется, не отходя от кассы – за белым, прямо на свежевымытом тротуаре, столиком, радостно встречая первые лучи еще такого не жаркого солнца. И никто даже не удивится, если рядом притормозит роскошный лимузин и из него выйдет самый настоящий дон… 
      Но это будет уже в другой серии.
      А сейчас у него появилась цель - дойти до места бывшего Торгового Центра, здания которого были взорваны террористами 11 сентября. И он какое-то время шел наугад тихими почти московскими улочками Москвы пятидесятых с той лишь разницей, что на них совсем не было деревьев, в этом городе совсем не было деревьев! От этого открытия ему даже стало не по себе. Закурил, жадно затягиваясь сладковатым дымом, чтобы не думать о всякой ерунде, которая способна плодить еще большую ерунду.

      Он все-таки дошел до Всемирного Торгового Центра, но там, где когда-то гордо высились северная и южная башни знаменитых небоскребов-близнецов, был сейчас забор, за которым светилась пустота. С неба срывало пушистые снежинки, и они долго и красиво кружили на исходе своего исчезновения.
       Рядом пожилой хиппи наигрывал на флейте "America the beautiful". В бурных шестидесятых он протестовал против войны во Вьетнаме, но жизнь в одночасье превратила постаревших "детей цветов" в американских патриотов.
      Здесь же с лотков торговали «сувенирами» - альбомами с фотографиями, сделанными на этом самом месте в тот жуткий день.     
      Поймал себя на мысли, что все это сон – и Нью-Йорк сон, и все эти призрачные небоскребы - сон, которые сегодня есть, а завтра их нет, и тысячи затерянных в этом городе призраке невидимых людей будут видеть такие же призрачные сны…
       А, если долго смотреть в пустоту, то становишься, как бы частью этой самой пустоты, которая способна порождать химеры.
       Вздрогнув, развернул парус своего портфолио в другую сторону, и какое-то время шел наугад, все убыстряя шаг, словно бежал или почти бежал от чего-то неумолимо надвигающегося сзади. Даже не понял, как оказался в спасительном метро, с фотографической четкостью успев заметить - часы показывали 9.44… до атаки террористов оставалась ровно одна минута. И хотя все как бы уже случилось в прошлом, его только сейчас настиг ужас, что в тот день и час он мог бы оказаться там, и все было бы иначе… малейшая неточность, некая случайность… и злополучный самолет пролетел мимо. Может, сумма его молекул и прочих, так сказать, полевых структур и внесла бы нужную неточность… и мировая история пошла бы по-другому. А он, именно в это самое время, прямо на набережной, из пластмассовых стаканчиков (а если бы не из пластмассовых?) хлестал с Полыхаевым водку (а если бы не водку?), беспечно занюхивая пахучим лавром (а если бы не лавром?)… из лаврового венка Полыхаева, подаренного ему на очередном конкурсе бодиарта, и теперь этот венок функционально заменял Полыхаеву шляпу. 
      Через пять минут теплоход «Лабрадор» отойдет в море на часовую прогулку…

      Водка была, конечно, теплой, солнце палило немилосердно, но от протуберанцев Полыхаевской мысли его то и дело прошибал озноб. 
     -   …Вы верите в Бога? – бросал Полыхаев, тяжело переводя взгляд с опустевшего стаканчика на голые ноги животрепещущих курортниц, которые обступили одну из его трансцендентальных работ. 
Вопрос не совсем корректен. Лучше будет: вы верите Богу? – красиво так выстраивался разговор.
Кому лучше?.. Ну, хорошо – вы верите Богу?
Допустим…
Вот и ответьте тогда: зачем Бог создал человека? – и Полыхаев так же тяжело вернул взгляд снова на пустой стаканчик.
Это лучше у него спросить.     
     -  А от ответа на этот вопрос и зависит… - Полыхаев, словно спохватившись, разлил остатки водки по стаканчикам. – Да все зависит… даже какого вкуса, так сказать, субстанционально, соленый огурец, который лично у меня всегда вызывает подозрения… но не об этом сейчас речь… и если уж мы подняли вопрос о Боге… который сначала поселил человека в рай, а потом опустил его на землю, но подарил водку, в которой есть немного рая…  Как ты думаешь, мы можем за Бога выпить?
Выпить то, конечно, можно, но звучит как-то…
А, по-моему, нормально звучит. Своим тостом мы, словно посылаем Всевышнему знак… 
Своего рода, message…
Что в подведомственных ему территориях все спокойно. Голые бабы гуляют по набережной, а умные люди, как всегда, пьют водку… которая, конечно, гадость, но дарит радость… так сказать, искушения… Чтобы каждый хоть на миг почувствовал себя… Именно почувствовал… Человеку вообще думать вредно, а то он до такого додумается… 
 …Теплоход «Лабрадор» отойдет в море на часовую прогулку…Пассажиров с билетами на 16, 45 просят занять свои места…
      И они, словно от них теперь зависело – отойдет этот белоснежный «Лабрадор» в маняще голубую даль, или станет частью трансцендентальной картины Полыхаева, за пределом, так сказать, fraim - буквально за секунды до… все-таки успели выпить водку, от которой можно ожидать всего.

      «Я нужен тебе для того, чтобы ты была мне нужна…», - откуда-то из пустоты возникла строчка, которая могла быть песней или просто - мусором из «корзины» прошлого, и сейчас на экран выскочит знакомая табличка «сбой программы… сбой программы» или, иначе говоря, error. Можно ее, конечно, бесчувственным щелчком «мышки», что называется, послать подальше, а можно… через ключевое слово выйти на верхний уровень и начать новый отсчет времени, чтобы уже не повторять ошибок. 
      От резкого толчка он открыл глаза и сразу увидел это слово: станция метро называлась Soho. А еще он откуда-то знал, что ему и надо в Сохо. Здесь живут художники и любимые женщины художников. Женщины дарят художникам свою любовь, а художники дарят им свои картины. “Я нужен тебе для того, чтобы ты была мне нужна.” В каком-то смысле картина и есть воплощением той любви, и чем больше художник отдает своей любви картине, тем меньше ее остается женщине. В конечном счете любовь и есть мера всех вещей. В том числе и таланта. А когда любовь заканчивается, художник начинает рисовать на продажу. Чтобы купить себе хоть немного любви. Без которой он теперь уже не может. Это что-то вроде наркотика, только еще сильнее. А дело художника создавать новые сущности и заселять этими сущностями наш безумный мир… Который, может, потому и стал безумным, что не тех сущностей создавали… Без вдохновения и любви.
      Так или примерно так объяснял ему Полыхаев, волевым усилием прогоняя очередной глюк, составленный из всех женщин, которым он когда-либо платил деньги и тех женщин, которые платили ему.
       Но на то он и глюк, чтобы возвращаться снова, и в какое-то из таких возвращений Полыхаеву даже показалось, что он его (а точнее, ее) узнал – это была знаменитая Мона Лиза… которая, наверное, точно так же доставала Леонардо, пока он ее из глюка не воплотил в жизнь, и теперь Полыхаеву ничего не остается, как пить водку и рисовать другие глюки, которые потом для кого-то станут тайной, но ему, Полыхаеву, будет уже все равно, ибо Мона Лиза  всего одна. Как, собственно, и один Художник. 

      “Подземка” выбросила его на пустынной Green St., по которой ветер гонял целлофановые пакеты и обрывки старых газет. И хотя ночная жизнь давно закончилась, дневная еще, похоже, и не думала начинаться. Если не считать какой-то марсианской породы кошки, которая вывела на цепочке свою слегка припухшую со сна хозяйку погулять. 
      На улице Принца людей было побольше, но это были еще как бы не те люди. Не тот слой. Не тот мир. Он уже давно заметил, что все живое делится на своеобразные слои, которые могут обитать в одном времени и пространстве, умудряясь, друг другу не мешать и не пересекаться. И даже, порой, друг друга не замечать. Для удобства, так сказать, параллельного существования. И сейчас был слой уборщиков и обслуги, который просто делал свое дело, не посягая на высшие миры, где, как и положено, обитают Боги. 
      По этим улицам ходили Джон Леннон и Йосиф Бродский.  Здесь, на Wooster Str., можно было встретить Михаила Шемякина и  Сергея Довлатова  – все они (как и тысячи других, известных и безымянных) принесли сюда мечту, которая в итоге и сотворила чудо, преобразив эти бывшие промышленные склады и мастерские в престижный и богемный район СоХо – царство свободы и любви. 
      Сами галереи открывались позже, и он еще какое-то время бродил по улочкам, глазел на причудливые орнаменты домов, на поблескивающие лаком автомобили, пару раз курил и пил кофе, словно томительно доживая остаток прежней жизни, ибо с первой же галереи (в крайнем случае, со второй) и для него, и для Полыхаева начнется новая жизнь, которая плавно перетечет в вечность (о чем и думать сейчас…). А думать сейчас надо о странных прихотях судьбы, которая сама себе выбирает место под солнцем. Или под дождем, который вот-вот пойдет или уже пошел, чтобы заставить его думать о дожде. 
      Начав с S.E.Feinman Fine Arts Ltd Gallery, и Alla Rogers Gallery, он посетил еще с десяток,  больших и маленьких галерей и галереек. И везде его с радостью встречали, внимательнейшим образом выслушивали, картинами восхищались (Вау!.. Потрясающе!.. Фантастик!), а потом не то, чтобы отказывали…
      Но в одной галерее за выставленные картины полагалось платить, в другой - состоять членом какого-то Союза или Ассоциации. В третьей - работы принимали только в красивых рамах, в четвертой - лишь работы, написанные в технике старых мастеров, в пятой – дали понять, что художником ты можешь и не быть, а вот американцем быть обязан.

     …Он даже не сразу понял, что это галерея. Вначале шел увитый зеленым (искусственным) плющом уютный ресторанчик, и сразу за ним слегка поблекшая надпись “WHIMSY BLUE”, - “Голубой каприз”. 
        В большой, вытянутой, как пенал, комнате был какой-то цветной полумрак. Каждый предмет подсвечивался своим цветом, что создавало странный эффект присутствия, напоминающего голограмму. И он уже с удивлением рассматривал корешки старинных книг на разных языках, причудливые подсвечники с патиной прошлых жизней, гламурный диванчик цвета беж, в мягкости которого захотелось удостовериться тут же лично, “апельсиновое” кресло, на котором с легкостью можно было представить такую же апельсиновую кошку или… женщину – роскошную “призовую” женщину в серебристом вечернем платье, с которого словно стекает ночь… 
      А вот и великолепной работы старинный секретер. В нем было множество отделений и ящичков, в каждом из которых и до сих пор могла скрываться своя тайна. Эту тайну, а точнее, устройство и расположение тайника мастер открывал только покупателю. Обнаружить такой тайник было крайне сложно. Разве что ценой уничтожения самого секретера. Вот почему их уцелели единицы. А если уцелел, значит и тайна почти наверняка осталась с ним и не раскрыта по сей день. Что это могла быть за тайна? Какие-нибудь документы, завещание, пожелтевшие любовные письма, а может и сами драгоценности или план-карта, где их искать в другом месте.
      Так или примерно так рассказывал ему один похожий на Диккенсовского героя антиквар, любовно поглаживая подобный секретер, который и хотел, и не хотел продавать.
      …По стенам были развешаны старинные фотографии и вполне современные картины. Он даже успел прочитать несколько названий: Donna, Sky Angel, Lost Paradis… А навстречу ему откудато из-за китайской ширмы уже спешила девушка, женщина… мимолетное видение, словно сошедшее со всех этих картин сразу, которое то проявлялось в золотистой подсветке одной картины, то ускользало в голубоватое марево другой.
Нравится? – спросила она, заметив, что он задержал взгляд на Donne, а потом перевел на Sky Angel и Lost Paradis.
Это я… И это я… И это тоже я… Меня тогда рисовал Юрэк Годфри. А это меня рисовал Френсис Лой. Ну, как – похоже? - И она привычно становилась рядом, и он из вежливости переводил взгляд с эфемерного создания, изображенного на картине, на ее в каждой новой игре света и теней новое лицо, волосы. 
      В какой-то миг она оказалась совсем рядом, и он вдохнул едва уловимый запах ее волос и увидел глаза, в которых словно отразилось небо… и звезды, и много еще чего другого, о чем он и не думал, и не догадывался или догадывался, но не думал. И сейчас все это обрушилось на него, как все дни, а может даже годы, которыми он еще не жил. И он дрогнул, за секунду до (он и сам не знал до чего) ускользнул в сторону. Но и там, и везде – всюду была она – в каждом взгляде и в каждом отражении. И было уже не разобрать, где она настоящая, а где ее неуловимые призраки. 

      …Даже не коснулся, лишь рука непроизвольно потянулась к ее лицу, чтобы убрать прядь волос, которая еще не успела стать тенью. А она все это поняла по-своему:
Если бы я была художником, я бы всю жизнь рисовала только одного человека, во всех проявлениях, так сказать, его дао. И тогда все бы увидели, что каждый человек – это целый мир самых разных человеков. Ближе всего к этому приблизился Моне, но он не любил людей, предпочитая рисовать мосты и соборы, в которых уже не осталось жизни.
Всяким художником движет любовь, которая и есть мерой его таланта, - словами Полыхаева с какой-то даже Полыхаевской интонацией произнес он. – А любовь это уже от Бога.
Значит, вы художник? Я это поняла сразу. У каждого художника есть свои признаки, своя недо… выраженность слов… которые, как не нарисованные еще образы.
Нет, я не художник… Но хочу показать вам художника. Это мой друг. Он живет в Раше. Просто его еще никто не открыл. Но вы сами увидите, что он гений.
      В странном волнении, словно боясь, что она может передумать, начал выкладывать из портфолио одну за другой Полыхаевские работы, которые она из вежливости брала в руки и почти, не глядя, откладывала в сторону. 
      В какой-то момент что-то успело измениться, а он не почувствовал, не заметил, пропустил. Словно стрелки часов остановились и побежали вспять… Это когда она начала рассматривать некоторые работы по второму кругу, то отдаляя их от глаз, то приближая… Или меняя ракурс освещения.
Не могу понять – что за техника? – выдал ее голос, взволнованный и чужой.
Обычные краски, только покрытые сверху лаком, - со знанием дела пояснил он.
      Его английский был, наверное, ужасным, но она понимала. Или, казалось, что понимала. А может, и вовсе не понимала. В каком-то непредсказуемом порыве начала пристраивать и расставлять работы на всех этих полочках, столиках и креслах, даже на загадочном секретере, словно создавала из картин ей одной понятную композицию. Затем, о чем-то вспомнив, включила розоватую подсветку и поменяла несколько картин местами. Наконец, с сияющими глазами повернулась к нему… 
А сейчас мы будем пить шампанское… А потом… ты будешь меня рисовать… да-да, рисовать… а потом… мы снова будем пить шампанское… 
           Он еще хотел сказать… Но ответом были ее губы, в первые секунды такие теплые и влажные, а потом холодные, с привкусом шампанского, от которого хотелось смеяться и совершать глупости. 
       И, словно заражаясь от нее неизъяснимым восторгом сотворения, он подхватил ее на руки и закружил… и полетел… Вот так запросто взял и полетел… словно делал это и раньше… и еще раньше… только не знал… Он вообще многое не знал раньше… Потому и не видел, и не замечал… И сейчас, с высоты своего полета, вдруг с пугающей ясностью понял все… Даже понял, почему он (Бог) есть, а мы его не видим… Как не видим сомнительных пришельцев, которые, наверное, уже давно рядом, но мы, словно туземцы при виде кораблей Колумба, не видим их, что называется в упор, ибо… еще не готовы видеть. 
      От этих мыслей он начал стремительно терять высоту, с ужасом успев подумать, что так всегда поступали с теми, кто познал истину… к которой еще не готовы.
       Но на земле его падения, похоже, уже ждали.       
Вот холст, а вот краски… В таком ракурсе меня еще никто не рисовал, - и она, выскользнув из его объятий, уже поудобнее устраивалась в кресле, в том самом «апельсиновом» кресле, которое словно и было для нее создано, чтобы запечатлеть этот неповторимый миг. 

      …Он не знал, сколько прошло времени. В какой-то момент ему даже показалось, что с каждым мазком он как бы возвращает время вспять, и от него теперь зависит, где остановиться и начать все сначала. Допустим, это сможет случиться за секунду до… и тогда на месте небоскребов близнецов будет другой… сон. 
      Он мог бы остановиться на ее глазах, которые мягко подсвечивали из полумрака прошлого, которое он так безжалостно стирал. Или – на ее губах, на которых словно застыла едва уловимая улыбка новой ма…Донны, имени которой он еще не знал. Или – на груди, которую он мог бы расписывать веками и так и не достигнуть совершенства. Но это, слава Богу, не бодиарт, и он сейчас не Полыхаев, он просто понял, какая сила в его руке, которая может из ничего сотворить чудо, и сейчас это чудо оживет и скажет первые слова, только почему-то эти слова будут на английском.

      Солнце уже почти зашло, хотя небо продолжало еще светиться, словно накопленным за день светом. На голове Полыхаева был все тот же, изрядно, правда, поредевший лавровый венок. 
      Возле художника то и дело останавливались праздно шатающиеся прохожие, но, понаблюдав за, что называется, творческим процессом, слегка ошалело отваливали в сторону. 
       Полыхаев был, как всегда, пьян, но кисть держал твердо. В точном движении отводил руку, словно прицеливался, в какую именно точку холста послать нужный цвет, чтобы он смешался с другим цветом, а может даже и с третьим… чтобы все это называлось жизнью… а жизнь – правдой… 
Вы верите в Бога? – вопрошал он у прелестного создания, терпеливо томящегося перед ним в скрипучем алюминиевом кресле. И сам же отвечал: - Правильно… Ведь, как можно верить в то, что ты никогда не видел… и как можно видеть то, во что ты никогда не верил…
       Полыхаев рисовал самозабвенно… А точнее, зарисовывал то, что было уже картиной раньше. Не зарисованной оставалась лишь узкая часть лица с восторженно влюбленным глазом, великолепно прописанный нос и с каждым мазком исчезающая улыбка губ, которую он узнал сразу…
Ты что делаешь? Зачем… - даже бросился к Полыхаеву спасать, но рядом пожилой хиппи заиграл на флейте "America the beautiful", чтобы где-то очень далеко…
 
      … теплоход «Лабрадор» отошел в море на часовую прогулку.

Вячеслав Денисов

Костерок

- Могу сказать сразу, - произнес он убежденно. - Если вы прибыли на стажировку отдохнуть, это ошибка. 
Он поискал предпосылки к этому в моем военном билете. Не нашел, закрыл, бросил на стол.
– До трех нарушений. Потом представление - и сразу обратно, в училище. Понятно?
- Так точно, - ответил я.
Сидел капитан Жахневич за столом в канцелярии третьей мотострелковой роты и смотрел на меня прозрачным серым взглядом. Приглаживал как у солиста «Песняров» Мулявина усы и действовал на меня угнетающе. Лет капитану было под сорок. Именно это пять минут назад завязало во мне  бойню между духом и материей. С каждым своим новым словом капитан Жахневич все отчетливее являл собой символ философско-эстетической гибели моего представления о здоровых карьерных ценностях. Я был недостаточно зрел для доверительных отношений с Марксом, я тогда был настолько туп и невинен, что допускал вслух сомнения в моей достойности быть кандидатом в члены партии. Но даже при таких обстоятельствах уже знал, что в сорок лет командиры полков полковники свое капитанство в должности командиров рот вспоминают с теми же существенными упущениями, с какими Сусанин искал дорогу обратно. Внушаемые мне вот уже три года цели и задачи партийно-политической работы отрицали существование капитана Жахневича. Но он сидел и смотрел на меня, как смотрит бык на ведро с помоями: с осознанной необходимостью. Я почему-то вспомнил начальника	штаба полка, который долго думал, а потом вздохнул - «не повезло…» - и записал мою фамилию в графу «3 МСР».
- Ещё раз напомню, - устав от самого себя, говорил нам куратор стажировки перед тем, как из штаба направить по местам, - в своем лице каждый из вас представляет офицерский корпус... Вы обязаны являть собой образец правильного поведения и безупречной службы… 
- Невзирая на трудности, - добавил начальник штаба, глядя почему-то именно на меня.
В ротной канцелярии пахло табаком. Все: стол, когда-то коричневый, а теперь порыжевший, вросшие в пол шкаф и засыпной сейф, стены, потолок и, кажется, даже стеклянный плафон под потолком – всё это насквозь было пропитано едким запахом табака. Этим запахом были отполированы все поверхности в помещении. Даже тряпочные переплеты лежащих на столе уставов блестели от этого запаха как стеклянные. Если открыть окно, то помещение не проветрится – весь город Ковров будет пахнуть канцелярией капитана Жахневича. В конце мая несколько берез за окном до сих пор	стояли голые как студентки на медосмотре. Видимо, отказывались заниматься фотосинтезом в таких условиях.  Я чувствовал: табачный перегар вползает в мои хромовые сапоги, фуражку, видел, как солнце садится средь бела дня… Словом, загрустил. Если не считать девушки с хвостиком на затылке, которая улыбнулась мне где-то на середине пути нашего шествия от вокзала до части, ничего хорошего со мной в Коврове не произошло. И я был вправе предполагать, что и не произойдет.
Я ещё не был женат. Имел ясное представление о коварстве американского милитаризма и, в общем-то, знал и умел все, что знать и уметь курсанту третьего курса военно-политического училища положено. Хотел беззаветно служить родине, совершать подвиги, быть раненым и награжденным, и вполне допускал, что последний раз это произойдет посмертно. Я допускал это настолько убежденно, что даже представлял себе зареванные лица всех без исключения красивых девушек города Новосибирска от восемнадцати до двадцати, пришедших к моей сырой могиле, видел их взгляды, содержащие вину за нерасторопность. Но на пути к моей героической погибели сидел капитан Жахневич, американский милитаризм рядом с ним выглядел испуганным подростком, и в этой компании я находил себя мамонтенком, который потерял маму. Любые разговоры о героической смерти в таких условиях были нелепы.
- Хоть один раз увижу за территорией части в гражданке – будет плохо. Понял?
- Так точно, - ответил я.
- Пьянки, самоволки, всё это придется на время забыть, - не скрывая своего обо мне представления, предупредил он. - Служить будете как на передовой. Понятно?
- Так точно, - сказал я, поскольку уже не сомневался, что он мне её создаст. 
- Подразделение у нас многонациональное, сложное, - продолжал просвещать меня капитан Жахневич. - Русским в полном объеме, могу сказать сразу, владеют не все. Поэтому с каждым нужно находить общий язык. Желательно, чтобы это был их язык… Ты в школе в каком классе учился? – Дождавшись, когда я оттаю от этого вопроса, терпеливо переформулировал: - В какой букве?
- В «вэ».
- Здесь та же ситуация. Толковых солдат распределяют в первую и вторую роты, сюда направляют только дебилов. Так что – терпение и строгость. Всё по уставу. Требовать буду строго. 
А за окном май превращался в июнь. Романтичный малый, в училище я таскал в полевой сумке томик Есенина. Я находился в том благословенном возрасте, когда пытаешься встретить зрелость, зрелость ищет тебя, и у вас ничего не получается.  Я приехал в Ковров с дрожащим от восторга настроением, тело ныло от предвкушения приключений, которые можно будет вспомнить лет через тридцать. Но после первой же минуты общения с капитаном Жахневичем осталось: нивы сжаты, рощи голы. Думаю, у капитана Жахневича были предки, которых имел несчастье лично знать Есенин. Их же потомок сидел передо мной, и он был убежден, что дух собеседника можно очистить только посредством его душевных переживаний.  
- Но офицерские традиции, могу сказать сразу, никто не отменял, - произнес капитан Жахневич странную фразу, поднялся и направился к двери. Я услышал, как трагически щелкает дверной замок, закрываясь. И снова вспомнил слова начальника штаба...
Я не знаю, какие офицерские традиции в Коврове. Сейчас снимут с меня галифе и приложат к ягодице добела раскаленное клеймо третьей мотострелковой роты. Никто даже не удивится. Просто не повезло. Но вместо этого капитан Жахневич вынул из сейфа бутылку водки и два стакана. Я наблюдал, как наполняется каждый и думал о скульпторе Вере Мухиной нехорошо. Легендарный граненый стакан она придумала, видимо, чтобы обмыть этого своего рабочего с этой своей колхозницей. Граненую рюмку, нет, нельзя было придумать. Я странно и не к месту ощутил неприязнь к социалистическому ампиру…
- Один раз и – забыл, - приказал капитан Жахневич. - Как камикадзе перед последним полётом. Понял?
- Так точно, - согласился я.
 	 - Тогда - с прибытием в роту! – с фальшивым воодушевлением произнес он и выпил водку. 
Оттого как он это сделал – неторопливо, долго, короткими глотками, во мне одновременно шевельнулись два чувства: подозрение и тошнота. Никогда до и никогда после я не держал в руке стакан, на краях которого дрожала водка. Но у меня было в запасе всего три жизни, и растрачивать их попусту я не собирался. Отключив обоняние, я влил всё разом и опьянел ещё до того как стакан опустел.
- Что теперь оставлять, доливай, - и капитан Жахневич кивнул на бутылку. 
Когда мы допили, капитан Жахневич мрачно задумался. Мне показалось, он обосновывал логику наложения на меня первого из трех взысканий – за употребление алкоголя на службе. 
- Какая теперь служба может быть, - заключил он, наконец, задумчиво гладя свои усы от носа до кадыка. Хорошо, что это был не вопрос. Он подумал ещё и спросил: – Ты кушал сегодня?
Я не успевал за капитаном Жахневичем. Он и формальная логика шли разными дорогами. Последний раз этот вопрос я слышал три года назад в исполнении мамы. Отперев дверь, он позвал дежурного. Когда в проеме появился ефрейтор с повязкой на рукаве, я нашел на его лице два не противоречащих друг другу явления: неопровержимые признаки кавказского наследия и нескрываемую тревогу за своё будущее. Ему капитан Жахневич сказал следующее:  
- Манукян, если прыдёт проверяющий из штаб, скажешь, что командыр рот ушел на плас. Это нэ тот плас, каторый под гармон. И не тот гармон, каторый жэнский. Это плас из асфальт, по который настоящий мужчина в сапог ходит. Повтори. 
Ефрейтор ему что-то ответил. Я не понял, что. 
– Мы идем на завтрак, - это адресовалось уже мне. – Через полчаса придет первый взводный, так что всё в порядке.
Чтобы не привлекать внимание, капитан Жухневич в качестве исключения велел мне один-единственный раз переодеться в гражданскую одежду, переоделся и сам… 
Те же, что и в Новосибирске, припудренные пылью клёны вдоль дорог, те же, правда, с другим содержимым,  магазины, те же автобусы. И даже май тот же – шумный, сочный, бестолковый, обещающий черт знает что… Пунктом назначения для нас оказалось кафе с оригинальным названием «Кафе». 
Капитан Жахневич сел за стол странно. Пригладил усы, медленно опустился на стул и так же медленно уложил на стол широкие ладони с расставленными пальцами. Ну, прямо старовер. Если он сейчас заставит меня прочесть молитву и креститься двумя перстами – бог свидетель – я это сделаю. У меня всего три жизни, а стажировка по сути ещё не начиналась. 
Мы странно молчали. Меня это угнетало. Даже после стакана водки. Через некоторое время  к нам так же странно подошла официантка: медленно, словно сомнамбула. Спустя тридцать лет так приблизится к тигру Амуру козел Тимур для первой близости. И через мгновение я стал свидетелем странного разговора.
- Лёша, ну его, а?
- Не начинай. 
- Пошел ты…
- Одно замечание уже есть.
- Забыл? А если этот появится?
- Могу сказать сразу, хватит это, Мария.
- А потом что?
- Не твоё дело. 
- Что случилось, опять? Снова вспомнил? Сколько можно?!
- Стажера дали. Надо город показать, раскрыть историю. 
- Я что, дурочка?!
Я вертел головой	направо и налево. Скоро у меня закружилась голова, затошнило, и я перестал. Или они что-то недоговаривали, или ковровская водка обладала опцией, которая отключала у лишних свидетелей слух в ключевых местах.
- Ма-ша, - тихо, но убедительно, глядя в стол, сказал капитан Жахневич, завершая этот замечательный разговор.
- Смотри сам, - сдалась официантка и ушла. Через несколько минут она вернулась, поставила перед нами два салата, два пустых стакана, огляделась и вынула из-под фартука бутылку водки. Ещё той водки, по девять-десять, на этикетке которой предупреждалось, что это цена со стоимостью посуды, а не что она вредна для здоровья.
Вообще, я ожидал что-то вроде каши. Салат был из помидоров, лука и петрушки. Пока я рассматривал составляющие, капитан Жахневич произвел под столом какие-то действия решительного характера. Вскоре я услышал сопровождаемое едким запахом бульканье. Я ещё не курил, поэтому ловил запрещенные запахи как собака. Капитан Жахневич под столом лил водку в два стакана, профессионально удерживая их одной рукой. 
- Здесь наливают только так, - говорил он, давая понять, что раскрытие истории уже началось, - недаром город основал Долгорукий. Я сюда приехал в шестьдесят седьмом. И смутные же времена это были… - Он передал мне стакан под столом. – Лучше не стали, сразу могу сказать… Держи, потом договорю…
Пить я уже не мог. Поэтому осмотрел стол. В книгах и фильмах всё хорошо – рядом со столом всегда стоит кадка с фикусом. Рядом с нашим столом не было ничего. И лишь на столе светился от солнца как лампочка полулитровый графинчик с водой. Капитан Жахневич выпил и поставил стакан. Зацепил вилкой пару кусков помидора и сунул рот.
- Шищас пжиду, - сообщил он мне голосом резидента польской разведки и исчез. 
Схватив графин, я стал пить из него воду, давясь и обливаясь. Когда он опустел, я торопливо перелил туда водку из своего стакана. Сделал я это вовремя – капитан Жахневич уже садился за стол. О смотрел на меня, его взгляд содержал похвалу. 
– А ты молодец. Пьешь и не пьянеешь.  Не как эти!.. - закончил он громко и показал большим пальцем себе через плечо. Так получалось, что в этом направлении располагались все без исключения столики.
Он уходил ещё пару раз и графин скоро заполнился. За это время я почти полюбил Ковров и его жителей – если их ненавидит капитан Жахневич, значит, вполне приличный город. Мы выглядели пристойно и подозрений почти не вызывали: сидят два мужика и едят салат второй час…  Настораживало только, что несколько раз в кафе уверенно входили люди, но потом, бросив взгляд на наш столик, некоторые из них утрачивали уверенность и выходили.
Лубочная картинка превратилась в полотно Пикассо за пять секунд. Ровно столько потребовалось капитану Жахневичу, чтобы разглядеть что-то за самым дальним столиком, - а за ним сидели четверо мужчин, - дойти до него  и перевернуть. Я никак не мог этому препятствовать не только потому, что он уже несколько раз вставал, уходил и возвращался – так делают все нормальные люди, расставление препятствий перед капитаном Жахневичем вообще не входило в мои планы. 
Без стола атакованная капитаном Жахневичем компания превратилась в клуб анонимных алкоголиков – четверо сидели на стульях друг напротив друга. Кстати говоря, за  мгновение до того как их стол улетел в сторону, водрузившись ножками вверх на другой стол – там кто-то ел, кажется, мороженое, я успел заметить, что репрессированные капитаном Жахневичем люди были абсолютно трезвы и индифферентны.  Круг их интересов заключался только в огромном блюде с мясным ассорти.
После удара один из едоков опрокинулся на спину вместе со стулом. Словно кресло-качалка сломалась, а сидящий на ней человек был к этому не готов. Трое других вскочили, и началось то, за что гражданские алкоголики потом оказываются в отделении милиции, а военные – на гауптвахте. Трое и капитан Жахневич били друг друга как в последний раз. Мне три года вдалбливали в голову: когда нападают на твою родину, не выясняй, почему. Бейся за неё до последней капли крови. Это звучало так часто, что превратилось в руководство по моей эксплуатации. Не помню, как у меня в руке оказался стул. Я хотел с размаху сокрушить им одного из врагов капитана Жахневича, но тот пригнулся и я врезал стулом по стеклу с мутными от бестолковой мойки разводами, стеклу, простиравшемуся от потолка до пола... 
Обнаружив себя со стулом  в руке на проезжей части, я снова бросился внутрь. Дальнейшее запечатлелись в памяти только отрывками, да и то самыми яркими... Капитан Жахневич в позе Георгия-Победоносца с оконным карнизом в руке… колбаса по всему полу... озверевшая курпулентная женщина с куском пломбира на щеке…

Солнце палило так, что клёны казались наполовину белыми, а тротуар мраморным. При этом пахло всё-таки асфальтом и, когда просыпался ветер - цветами. Урны стояли в почетном карауле. Стук трамваев то усиливался, то затихал. Мы шли с капитаном Жахневичем, я держал его руку на своем плече и выбирал дорогу без крутых поворотов. Его шею украшал наброшенный  лисьим воротником белый халат. Природа его появления на капитане Жахневиче была мне неизвестна. В кармане халата гремели ключи. Заляпанный подливкой, майонезом, разорванный по всем направлениям кроме швов, спортивный костюм капитана Жахневича придавал ему вид огромного попугая, вырвавшегося из урагана. Был он совершенно пьян и кровь вытирал только потому, что она мешала ему говорить. А говорил он следующее:
- Надо было эти… А так-то – конечно!.. Мздрюхаи пархатые!.. Лёху бить!.. Цевка по околесью в дышло их… Подметки рваные!..
Ввиду невозможности поддерживать разговор на эти философские темы, я лишь поощрял капитана Жахневича оптимистическим:
- Сейчас, сейчас дойдем!
Между тем я понятия не имел, куда нам нужно дойти. Как не имел представления, что будет дальше, обозначенное мною как многозначительное «сейчас». Я вел капитана Жахневича куда-то то ли вглубь Коврова, то ли подальше от Коврова, размышляя заодно, что он имел в виду под нарушениями, из-за которых я могу быть им отправлен обратно в училище. Бросаемые в нас взгляды прохожих опровергали принципы толерантности.  Встречные собаки прижимали уши и становились на размер меньше. Угоди я сейчас в поле зрения моего куратора, у меня останется неделя, чтобы успеть сдать документы в какой-нибудь вуз. Вполне допуская, что угожу, я даже решил, что факультет будет исторический. 
Но повстречалась она.
Выйдя из-за угла, остановилась. В её глазах я распознал безбрежное отчаяние. Не страх, не отвращение, а именно – отчаяние. Она не перешла на другую сторону. Не отвела взгляд. Она решительно направилась к нам. Подхватила висящую как пустой рукав руку капитана Жахневича и развернула самоходную скульптуру в другую сторону.
Три часа назад я видел её. Тогда она мне улыбалась. Сейчас словно не замечала. Просто поддерживала капитана Жахневича и вела. Странная девочка. Лет ей около двадцати. Так что правильнее будет – девушка.
- Где он напился? – спросила она. Интуиция подсказала, что вопрос задан мне.
- В основном или сначала?
- Понятно…
- А что, это важно? – поинтересовался я как можно вежливее. 
- В общем, нет.
Капитан Жахневич спал. Он спал и шел одновременно. 
- А куда мы идем? – не выдержал я, когда стало ясно, что мы идем куда-то конкретно. Так обычно идут, когда не обходят какое-то заграждение, а перешагивают через него. Или следуют в направлении, которое для прогулки без определенной цели явно не подходит.
- Домой, – ответила она.
- К кому домой? – подумав, уточнил я.
- А что, это важно?
- В общем, да. 
- Ко мне домой.
На втором этаже она открыла дверь, я ввел капитана Жахневича… 
- Туда, - показала она, и мы вместе переместили его в спальню. 
Она уложила его на кровать, сняла кроссовки и стянула верхнюю часть спортивного костюма. После этого вынула из шкафа покрывало и накрыла моего руководителя.  Выглядел он под покрывалом ещё страшнее и противоречивее. Не делая даже намека на то, что нам всем теперь делать дальше. Как Сталин в гробу.
- Чай будете?
На кухне я её рассмотрел. Она относилась к тому типу девушек, которые сначала нравятся, потом к ним быстро теряешь интерес по необъяснимой причине. Из-за их усталости от жизни, что ли. От таких трудно ждать восторженных реакций или романтических приступов. Такие знают всё наперед – и это правда; пирожные они воспринимают как еду и себе на уме.  Умело маскируют внутреннюю истину общими внешними приметами, из-за чего за их портреты берутся только проникновенные кубисты. Едва заметные веснушки на правильном лице, подозрительно прозрачные серые глаза и до плеч волосы, стянутые на затылке резинкой... 
Узнав, где ванная, я пошел отмываться от завтрака. За спиной фыркнула газовая конфорка.
- Вам с сахаром?
- Спасибо.
- Спасибо – да, или спасибо – нет?
- С сахаром, - проворчал я. Звучащие вне моей головы фигуры речи мое состояние только ухудшали.
- Ещё есть булочка и варенье, - она чмокнула холодильником, внимательно осмотрела его белые внутренности, посреди которых с намеком на Малевича замер красный пакет с молоком. – Были.
- Вы не беспокойтесь, - попросил я. – Ваш папа накормил меня до отвала. 
Она ничего не ответила. Села напротив и стал рассматривать свои руки. Так убивают время ожидания люди творческие, сидеть и смотреть в одну точку они считают моветоном. Я быстро допил чай, поблагодарил и попытался подняться...  
- Сейчас нельзя в часть, - продолжая рассматривать ладошки, предупредила она. – Развод. Сразу засекут. Сначала на «губу», потом – на выстрел.
- Могу посидеть на лавочке где-нибудь. Всё равно идти некуда.
- А со мной не хотите пойти? – предложила она.
- Это смотря куда вы идёте.
- А это важно? – её усмешка заставила меня поднять голову. – Вы же только что на лавочку собрались!
- Вдруг вы трупы откапывать или больницу жечь…
Она внимательно меня рассмотрела. Мне показалось, что даже больше, чем следует для разоблачения идиота. 
- Я похожа на ту, которая по утрам испытывает желание откопать труп?
- Ваш папа утром тоже не был похож на того, кто ближе к обеду попытается пронзить карнизом посетителя кафе.  
- А, так это было в кафе! – оживилась она. – А этот посетитель… Он не был блондином, чуть выше вас? Такой… с горбинкой на носу? – она показала, где должна быть горбинка и я успел заметить ухоженный ноготь. 
- Помню одного, - согласился я. - И поначалу он да, блондином был, кажется. 
Я наблюдал, как она, поджав губы, задумчиво качает головой. 
- А вы, вообще, кто?
– Вообще-то я на стажировке, - раздраженно признался я. - У вашего папы. Прибыл для углубления и закрепления  полученных в училище знаний и умений. 
Она обыскала меня любопытным взглядом.
- Простите, вам это смешным кажется?
Она кивнула.
Над её верхней губой была маленькая, едва заметная родинка. Правильный носик, ухоженные брови… Какого черта я всё это разглядываю?.. 
Её глаза, пронзительно прозрачные, чуть дрожали. Ресницы стремились друг к другу, но все никак не могли сомкнуться. Наконец она расхохоталась. Звонко, как в фильме, том, где рядом со столиком обязательно кадка с фикусом. 
- Пойдем! – и она решительно поднялась.
На улице ничего не изменилось. Проклятый май был по-прежнему хорош. К уже привычным запахам добавился аромат духов. Её духов. Может, это был шампунь и я преувеличивал... Она шла рядом и я, чтобы быть ведомым, на шаг отставал. Это позволяло мне видеть все впереди себя и взгляд не прятать.
- Ну, как? – вдруг спросила она.
- Что – как?
- Всю рассмотрел? – она не оборачивалась. - И как?
- Улица как улица. У нас таких навалом...
Она обернулась. Чтобы не сбить с ног, я чуть коснулся её руками. Она снова меня рассмотрела. Наверное, что-то упустила в первый раз. И я упустил: у неё была ямочка на подбородке… 
- Знаешь, где я провела десять последних лет своей жизни? – спросила она отрывисто.
Я пожал плечами. Я, правда, не знал.
- Пошли.
Улица закончилась, слившись в тропинку. Спустившись с какого-то косогора, мы утонули в заросшем крапивой овраге. Пустые банки, бутылки с выцветшими этикетками, старая автомобильная покрышка – было что жителям окраины хранить в крапиве… Потом резко вынырнули и поднялись. Я стал различать просвет между деревьями. Обычно я понимаю это как скорую встречу с рекой, не ошибся и в этот раз. Через пару минут тропинка привела нас к крутому обрыву над Клязьмой. Я осмотрелся. Место, и правда, было насиженное. Поваленная береза, рядом – угли от костерка. Жгут его часто, но понемногу: ветки разной толщины обгорели одинаково - видимо, христа ради только, лишь бы свет и чуть-чуть - тепла… Прижав пальцы к носу, я убедился, что кровь окончательно остановилась. Главное, чтобы не было синяка. Но щека болела и глаз слезился – верный признак скорого его появления…
Она села так, что между нами можно было поместить ещё кого-нибудь. Пучок её волос изгибался дугой как обесцвеченный гидроперитом хвостик маленькой лошадки. Наверное, это неудачное сравнение. Но я так подумал.
- Будешь курить? – услышал я.
- Нет. Я не курю…
- Я тоже.
- Тогда зачем спросила?
- Думала, у тебя есть. Я бы закурила.
Ну, вылитая – папа…
            - Зато твой отец курит... Аж глаза режет.
- Это не он, - возразила она. - Это бывший ротный провонял всю роту. Папа комбатом был, его понизили. А потом и в звании...
Я решил не задавать уточняющих вопросов. Меня тошнило. То ли от водки, то ли от сотрясения. От одной только мысли о каком-то там куреве проступал пот на спине. Так что пора было сворачивать эту тему.
- С друзьями сюда ходишь? - поинтересовался. 
- Никогда. Всегда одна.
- Тогда почему я здесь?
- Не знаю, - подумав, ответила она. Чтобы выглядело убедительнее, она пожала плечами. - Может, потому что ты рядом с папой был…
- Слушай, в квартире я не заметил женских вещей… – Я немного приврал. Видел я и маленький голубой бюстгальтер, и колготки, небрежно брошенные на спинку кресла в спальне, где был упокоен капитан Жахневич. Но это были вещи не женщины, это были вещи девушки. - Где мама?
- Ушла, - не вставая, она отломила от березы несколько сухих веток, вынула из кармана спички и присела над сияющей антрацитом дырой костровища. 
- Давно?
- Десять лет как.
- А почему тебя не забрала?
- Потому что я осталась с папой, - она пожала хрупкими плечиками и добавила, - я хотела остаться с папой и осталась. А она ушла к этому, к блондину... С горбинкой. А папа как выпьет, так бьет его.
 	- И как часто? – я наклонился, подобрал пару веток и бросил в огонь.
- Раз в месяц, наверное. Как по маме соскучится, так и бьет…
- Ты хотела сказать, как выпьет, так и бьет?
- Вот именно в такой последовательности у нас это и случается… Сначала соскучится, потом выпьет, а после бьёт. А потом - страдает... 
- Не в тот день я приехал, - посетовал я. – Хорошо хоть без милиции обошлось… Кстати, почему этот блондин в милицию не обращается? 
- Как ему обращаться, если он и есть начальник милиции? – сев на место, она спрятала спички в карман и вяло отряхнула ладошки – словно ребенок похлопал в цирке  несмешному клоуну. - Уже сто раз пожалел, наверное. Любовь ушла, а теперь его бьют раз в месяц… И как заявление писать? Избили за то, что жену чужую увел? Идиот, правда?
- Пожалуй, - согласился я, ничего не понимая. - Так где мама-то?
- Уехала, бросила этого блондина и уехала. К инженеру какому-то в Москву, - она немного помолчала и добавила: – Он замечательный.
- Инженер? 
- Папа. Он так любит меня, что иногда мне даже неудобно за маму. Знаешь, нельзя уходить от человека, который так любит твою дочь… Он бежит ко мне со службы, когда я заболею, словно забывает, что мне уже давно не десять... Он и её так любил. И так же ночами не спал, у постели её сидел... И сейчас любит. Какая глупость, правда? – Она пошевелила веткой костер. - У тебя девчонка есть?
Я пожал плечами.
- Что? – настояла она.
- Да есть, кажется…
- Кажется… - повторила она с нескрываемым отчаянием. – Всё вам кажется… Что мир не изменится, что июнь май сменит, что любить вас будут сильно и вечно… - в её глазах качнулись слёзы. – Нельзя отпускать! Нельзя, понимаешь? Потому что... Потому что это, быть может, главное в жизни!.. Главное, без чего дальше дышать нельзя... Понимаешь?!
Она вдруг схватила меня руками за плечи и толкнула. 
Не удержавшись, я повалился на спину, а на меня – она. Так невесома была она, что показалось – кошка села на грудь…

 	…Она лежала на моей руке  и водила пальцем с ухоженным ногтем по моей разбитой губе. Странно, что не было больно. Странно, что не раздражало, что было приятно... Её дыхание завораживало. Я смотрел на угли костра, разгоревшегося и погасшего средь бела дня, и думал о том, что пройдет месяц, полгода, год, пройдет десять лет, двадцать, а я, наверное, всё буду помнить её первое прикосновение к себе, запах её волос, освобожденных от резинки и опутавших наши лица. И ветер, который трогал нас, - немного влюбленных, немного  беззащитных, чуть безрассудных, но абсолютно счастливых…

Евгений Деменок

ВЫСШАЯ ЛИГА

И одесских куплетов я не сочинял,
Рок-н-ролл для меня был началом начал

Игорь Ганькевич

Когда нам с Веней исполнилось четырнадцать, наши музыкальные вкусы оформились окончательно.
Только рок, никакой попсы.
Он предпочитал хэви-метал, я склонялся к харду. У каждого были свои любимцы - у него Iron Maiden и Judas Priest, у меня Deep Purple и Led Zeppelin. У него Metallica и Slayer, у меня Accept и Motley Crue. Это не значит, что мы слушали только их. Мы слушали всё - от Beatles и Animals, Дэвида Боуи и Marillion до Megadeth и Anthrax. Время было такое.
Веня – вообще-то он просил для крутизны называть себя Вена, - пришёл в нашу школу довольно поздно, кажется, в шестом классе, и мы очень скоро оказались с ним за одной партой. До этого я делил парту с Анжелой Колесник, Валерой Жуком и уже не помню с кем ещё, но всё это было так, несерьёзно. С Веней всё было по-другому. Во-первых, мы были с ним очень похожи - он родился всего на пять дней позже меня, в день рождения Dio, чем страшно гордился. Во-вторых, он точно так же любил ржать на уроках и хулиганить на переменах. Но самое главное - у нас было общее увлечение. Рок. Именно он, а не учёба, занимал все наши мысли три последних школьных года.
На этом наша схожесть заканчивалась. Дальше начинались различия. Я был отличником; Веня тоже учился старательно - всегда старался исправить двойку на тройку. Я рос в семье "интеллигентской прослойки" - папа работал конструктором на заводе, мама – начальником концертного отдела в филармонии. Дальше Болгарии и Чехословакии мои родители выбраться не могли; Венин отчим был довольно высокопоставленным чиновником Внешторга и работал в Финляндии, а папа его, с которым он продолжал общаться и после развода родителей, вообще работал в КГБ. У меня дома стоял старенький проигрыватель "Аккорд", игла которого часто портила пластинки, и переносной кассетник "Весна" - дедушка подарил мне его за отличное окончание седьмого класса. У Вени дома был проигрыватель "Technics" и кассетная дека "Маяк" - мечта всех советских меломанов.
Но все эти различия не имели в те годы никакого значения. Да и сейчас бы не имели.
Каждое лето Веня уезжал к родителям, в Финляндию. Всё свободное время он проводил там в музыкальных магазинах, занимаясь важнейшим делом – заполнением священной тетрадки меломана. В толстую общую тетрадь переписывались названия всех альбомов любимых групп, под ними - названия всех песен, состав группы, обязательно авторство каждой песни. Следовало тщательно перерисовать уникальный шрифт названия группы, потому что рок – это не дешёвая попса, и каждый уважающий себя коллектив уделял огромное внимание оформлению обложек. Да, ещё желательно было хотя бы схематично набросать в тетрадке сам рисунок обложки – тогда картина была законченной и можно было с чистой совестью приступать к работе над следующим альбомом.
Всё это потом тщательно изучалось и запоминалось.
В общем, английский мы выучили благодаря року.
В конце августа со всем этим богатством Веня возвращался в Одессу. Я всегда ждал его с нетерпением – мне нужно было заполнять свои тетрадки; скудной информации, которую я черпал о рок-группах из журналов «Ровесник» и рассказов друзей, не хватало. Веня же черпал прямо из первоисточника. Бывал в закромах. 
Вы спросите, зачем нужно было всё это переписывать и перерисовывать, если альбомы можно было просто купить? Разумеется, можно, но не в Советском Союзе, где монополист, фирма «Мелодия», и думать не могла о том, чтобы выпустить альбом какой-нибудь «Железной девы». Хорошо, но почему же нельзя было купить их в свободной Финляндии? Наивный вопрос. Во-первых, каждый год выходило несколько сотен новых альбомов рок-групп, и стоили пластинки недёшево. Во-вторых, Венины родители вовсе не поощряли странные увлечения своего отпрыска. 
Любимую музыку приходилось искать в Одессе. 
Начало восьмидесятых было временем расцвета металла. Он был тогда на пике моды. Конечно, не только он – большинство как раз слушало в те годы Modern Talking и прочих Сабрин, лишь иногда имитируя любовь к металлу – для крутизны. Так что мы были в меньшинстве. Мы были элитой – по крайней мере, так нам хотелось думать. И если диско и попсу можно было найти чуть ли не на каждом углу, за «нашей» музыкой нам приходилось ездить по всему городу. 
Поиск был азартным занятием. Телефоны и адреса тех, у кого можно было достать новый альбом Accept или Judas Priest, были на вес золота. 
О фирменных пластинках мы долго не могли и мечтать. Кассеты спасали нас. Кассеты, которые тоже приходилось искать по всему городу.
И всё равно это было удовольствием. Покупая кассету, ты сразу приобщался к мировой музыкальной индустрии, к западным ценностям, к чему-то недосягаемому, но очень хорошему.
Каждый уважающий себя пацан знал, какие кассеты нужно покупать. BASF и Maxell были на вершине пирамиды. Особенно с хромовой плёнкой. За ними шли TDK, SONY, Denon и AGFA. После них – все остальные импортные. Ни в коем случае нельзя было покупать отечественные МК-60. Они сыпались, пачкали головку магнитофона, легко зажёвывались. Единственное их преимущество было в том, что они были дешёвыми. Но поговорка о том, что скупой платит дважды, оправдывалась в этом случае сполна.
Все импортные кассеты стоили по девять рублей. Немало для человека, который получал в месяц сто двадцать, как моя мама, например. Для школьника – тем более. К счастью, подарки от родственников никто не отменял, плюс экономия на завтраках – в общем, мы умудрялись покупать по кассете в месяц.
Следующим шагом была запись. Происходило всё так. Сначала ты узнавал, у кого в городе есть, к примеру, двойной концертный альбома Led Zeppelin «The song remains the same». Звонил ему вечером – обычно только вечером можно было застать человека дома, если у него вообще был телефон. Договаривался о встрече – в центре, или на проспекте Шевченко, или нужно было ехать на Черёмушки, - тут всё зависело от хозяина записи. Приезжал на встречу со своей чистой кассетой, отдавал её и три-четыре рубля в придачу. Через несколько дней за ней можно было приезжать. 
За полтора рубля можно было взять кассету с записью и переписать её самостоятельно. В этом случае я брал свою «Весну», шнур для записи и ехал к Вене, на Сегедскую.
Веня жил с бабушкой и дедушкой в двухкомнатной квартире в большой «сталинке», которая образовывала целый двор и заполняла собой пространство от Фонтанской дороги до Сегедской. Жили в этой «сталинке» в основном моряки, и остальные могли только мечтать о таких квартирах с высокими потолками и большими комнатами. Не знаю, чем занимались бабушка с дедушкой, но дома их часто не бывало, и мы отрывались по полной – так, как представляли себе такой отрыв советские восьмиклассники. Конечно, мы курили на балконе. Потихоньку пробовали спиртное, стоявшее в холодильнике. Играли в теннис на паркетном полу – вместо настольного у нас был напольный, вместо сетки – книги.
Всё изменилось после того, как мы открыли для себя мир рок-музыки.
Теперь мы слушали музыку и кайфовали. 
Так прошло полгода. Всё было прекрасно, если бы не одно «но». 
Нам очень хотелось иметь свою собственную пластинку. 
Покупка пластинки представлялась чем-то совершенно невероятным. Фирменная немецкая или английская пластинка стоили пятьдесят рублей. «Юговская», то есть югославская – двадцать пять, но серьёзные меломаны их не любили. Звук не тот, много «песка».
В Одессе было одно-единственное место, где можно было пластинку купить, и называлось оно «сходка». К моменту нашего вхождения в серьёзную музыку сходка собиралась по воскресеньям на 8-й станции Большого Фонтана, в скверике у моря. Мы съездили туда пару раз, но, гуляя по сходке с пустыми руками, чувствовали себя полными ничтожествами. Настоящие меломаны носили подмышкой и в сумках целые пачки «пластов», от названий и обложек которых у нас захватывало дух.
Выход был один – во что бы то ни стало скопить деньги на свою пластинку.
Мы должны были попасть в высшую лигу.
Нужен был стимул, и мы нашли его. Мы торжественно поклялись друг другу в том, что каждый соберёт за месяц двадцать пять рублей.
А если кто-то не соберёт, другой даст ему поджопник. Прилюдно, при всём классе, средь бела дня.
Разумеется, такой позор нельзя было вынести, и мы начали забег. 
Все средства были хороши.
Но где же мог достать такие деньги восьмиклассник в 1984 году?
Первое, что пришло мне в голову – собирать пустые бутылки и сдавать их.
Веня вызвался помочь.
К сожалению, у нас не было ни гаража, ни сарая, куда можно было прятать добычу, накапливать её. Оставался балкон.
Через неделю дня мама заметила бутылки.
Поднялся скандал.
- Как тебе не стыдно тащить эту грязь домой? И где ты их находишь? Копаешься в мусорках, как бомжи и алкоголики? Ты ж из приличной семьи! 
Слово «бомж» уже было тогда в ходу.
- Нет, конечно, мы не бродяги и не алкоголики, - ответил я ей. – Но ничего постыдного в сборе пустых бутылок я не вижу. В конце концов, вы же посылаете меня сдавать бутылки, которые скопились дома? Да и как иначе собрать на пластинку?
Эффекта мои слова не возымели. Бутылки пришлось отнести к мусорным бакам. Но пять рублей мама мне всё же дала.
Оставался дедушка. Дедушка никогда не подводил. Выслушав мой рассказ, он молча открыл кошелёк и протянул мне две десятки.
Не знаю, как и где собирал деньги Веня, но через две недели у нас уже была нужная сумма.
Обошлось без поджопников.
То воскресенье я помню до сих пор. Было солнечное зимнее утро, и мы ехали на 17-м трамвае на сходку. Ехали не просто поглазеть. Купить.
От обилия выбора рябило в глазах, но думать нужно было быстро – сходку часто разгоняли менты. У всех был свой маршрут отхода, и «пласты» упаковывались в сумки за считанные секунды.
С другой стороны, мы хотели купить что-то новое, из того, что мы ещё не слушали. А это требовало тщательного обдумывания. Кроме того, пластинку нужно было внимательно рассмотреть – нет ли на ней царапин, жирных пятен от пальцев, в каком состоянии обложка. Попробовать на зуб, в общем.
В итоге первой нашей покупкой стал альбом «Stay Hungry» американцев Twisted Sister. Это был их лучший альбом. По-моему, каждый уважающий себя человек должен знать как минимум две песни из него: «I Wanna Rock» и «We’re Not Gonna Take It».
Торжеству нашему не было предела. Взяв пластинку в руки нарочито небрежно, но так, чтобы она бросалась в глаза каждому, мы сделали несколько кругов по сходке – благо, в тот день облавы не было. Носили её по очереди, чтобы нас запомнили и признали. Поняли, что мы не просто залётная шелупонь. Поняли, что мы серьёзные меломаны с деньгами.
Обратно к трамваю неслись, как на крыльях. Ехали к Вене – у него как раз никого не было дома. 
Остановки были слишком длинными, а трамвай, казалось, ехал нарочно слишком медленно. Седьмая, Петрашевского, шестая, пятая, четвёртая… Они что, нарочно так медленно ездят по воскресеньям?
Наконец Ленинского батальона.
Мы у Вени дома. Врубаем «Technics» на полную громкость. Жаль, выпить нельзя – дедушка с бабушкой предусмотрительно спрятали всё спиртное. 
Конечно, мы перекатали концерт себе на кассеты. Не помню уже, заработали ли мы на нём – кажется, желающие записать его с пластинки всё же нашлись.
В следующее воскресенье на сходку ехали уже совсем другие люди. Серьёзные, опытные, искушённые.
Теперь нам нужно было поменять свою пластинку на другую. Задача стояла та же – найти что-то новое, интересное, не уронив при этом планку.
Мы почему-то решили, что «Walkin' the Razor's Edge» канадской группы Helix того же 1984 года – равноценная замена Twisted Sister. Обложка была яркой, группа была на слуху, но дома выяснилось, что это шаг не в ту сторону. Слишком много глэма и очень близко к попсе. И это несмотря на то, что альбом стал лучшим у Helix, а заглавная песня «Rock you» стала их лучшей песней.
Наверное, наше отношение к альбому изменилось бы в лучшую сторону, знай мы тогда, что на песню «Gimme Gimme Good Lovin’» снят клип, в котором сыграли топлесс множество красивых девушек, одной из которых была легендарная порно-звезда Трейси Лордз... Но за железный занавес ничего такого попасть, конечно, не могло.
Разочарованные, поехали мы в следующее воскресенье на сходку. Нам нужно было избавиться от неудачной пластинки.
Убедить других тусующихся на сходке коллекционеров в том, что Helix – это круто, было непросто. Они тоже не видели клип с Трейси Лордз. На переговоры ушло несколько недель. И вот – удача. Нам предложили на обмен «Iron Fist» - знаменитый концерт Motörhead. Это был беспроигрышный вариант. И пусть альбом был двухлетней давности, но Motörhead любили все. Ну, почти все. 
Жизнь налаживалась.
И только когда мы приехали к Вене, мы поняли, какую ошибку совершили.
Пластинка была югославской.
Нет, звучала она ещё неплохо.
Но это был приговор.
Как мы не увидели этого на сходке? Что сказать – мальчишки!
Теперь только чудо могло спасти нас.
Это чудо произошло в одно дождливое весеннее воскресенье. Мужчина, которого мы никогда раньше на сходке не видели, но у которого в сумке было с три десятка пластов, заинтересовался нашим «Железным кулаком».
В обмен он предложил AC/DC. Я всегда был и остаюсь фанатом австралийцев. Веня тоже.
Альбом производил серьёзное впечатление. 
Абсолютно чёрная обложка, и только надпись готическими буквами: «Black Coat». Сзади – список песен. Всё строго, красиво и лаконично. Альбом 1981 года. 
Мы знали наизусть все альбомы AC/DC, мало того  - названия всех песен со всех альбомов. О «Black Coat» мы никогда ничего не слышали.
- Это редчайший альбом. Коллекционный. Выпущен малым тиражом, потому вы о нём и не слышали, - сказал мужчина, которого мы до этого никогда не видели.
Дождь усиливался. Надо было решаться. И мы решились.
В тот день бабушка с дедушкой были дома. Пришлось отложить праздник прослушивания новой пластинки до понедельника.
Мы с трудом сдерживали своё нетерпение. В понедельник после третьего урока мы сбежали из школы и поехали к Вене домой.
Тщательно вымыли и вытерли руки – пластинку ни в коем случае нельзя было «залапать». Включили проигрыватель. Опустили иголку.
И…
Из колонок зазвучала София Ротару.
Сказать, что мы были ошеломлены – ничего не сказать.
Давай послушаем другую сторону? – предложил я Вене.
На что я надеялся – непонятно.
Конечно, там тоже была Ротару.
Нас жестоко обманули. Уже потом, на следующих сходках, мы пытались разузнать, что это за человек и откуда он. Опытные люди сказали нам, что иногда на сходку приезжают «залётные» кидалы из Кишинёва. 
Но это было потом, а пока мы стали внимательно рассматривать пластинку.
Это было чудо каллиграфии.
Конверт был сделан и раскрашен вручную, все надписи сделаны тушью, идеально ровно. «Яблоки» на пластинке тоже были вырезаны вручную – лишь пристально присмотревшись, мы увидели крошечные неровности, они не были идеально круглыми. Названия песен на них тоже были написаны тушью, тончайшим пером. Оформлением явно занимался художник.
В общем, это был шедевр – не музыкальный, но графический.
Тогда мы этого, конечно, не оценили.
Это был крах. Конечно, ни на что уже эту подделку мы поменять не могли.
Высшая лига, в которую мы с таким трудом попали, стремительно удалялась от нас.
Но… На сходке нас уже знали. И стали давать нам пластинки «в обкатку» - для записи на кассеты. Стоило это, конечно же, дорого - пять рублей в день. 
Но это было уже неважно. Важно, что мы были в игре.
Сходку по-прежнему гоняли менты. В 1986-м мы перешли на 12-ю Фонтана, но это было временным решением – каждое воскресенье толпа коллекционеров и меломанов мигрировала между 8-й, 9-й и 12-й станциями. Помню одно летнее воскресенье – мы приехали на трамвае на 12-ю, откуда открывался прекрасный вид на море, и быстро нашли своих. Невысокие оливковые деревья и редкие тополя, растущие на склонах, не могли скрыть толпу, резко выделяющуюся своим внешним видом – тогда уже вошли в моду кожаные куртки с заклёпками, кожаные джинсы и банданы. В общем, милиционеры легко вычисляли нас.
- Шухер, менты! – слышим мы со всех сторон. Бежим вместе со всеми в сторону десятой, там – через санаторий, - к трамваю.
Никто не хотел попасть в отделение и лишиться пластинок. Спекуляция, прослушивание запрещённой музыки – всё это сразу рисовалось в воображении. А ещё – коронная фраза нашей классной руководительницы, Люсьетты Давидовны:
- Я вам такую характеристику напишу – ни в один институт не примут!
В 87-м году сходка перебазировалась в парк Ленина. Мы бродили меж деревьев по искусственным островкам, насыпанным когда-то в прудах, и обменивались музыкальными новостями. Чувствовали мы себя с Веней уже гораздо увереннее. Во-первых, оба к тому времени учились в институте, и никакая плохая характеристика не могла уже испортить нашей репутации. Во-вторых, мы уже ориентировались в музыкальном мире, как рыбы в воде. 
Да и все остальные тоже возмужали. У каждого сформировались свои пристрастия. Кто-то уходил в «тяжесть», как Веня – он слушал теперь только трэш и спид-метал. Кто-то слушал старый добрый хард. Помню мужчину лет пятидесяти, который любил только Kiss и часами мог рассказывать о том, какие они великие.
Мои музыкальные пристрастия тоже менялись. Я увлекся Дэвидом Боуи и часами слушал «Space Oddity». Кумирами для меня стали Lorie Anderson и Marillion. Потом – Dire Straits и Genesis. Всё текло, всё изменялось.
Мигрировала и сходка. В 1987-м она уже собиралась в Аркадии, в «тарелке» - там был потом ночной клуб «Космо». Позже она «переехала» в центр города, в клуб «Ретро». Там был уже платный вход и пластинки контролировали по списку.
Помните этот список? Он появился в самом начале 1985 года и к нам попал в виде копии письма некоего Гришина, секретаря Николаевского обкома комсомола. В списке были все наши любимые группы, и против названия каждой – причина, по которой их нельзя слушать. Например, у AC/DC это были «неофашизм» и «насилие», у Iron Maiden – «насилие» и «религиозное мракобесие», у Judas Priest – «антикоммунизм» и «расизм», и даже тишайшие Pink Floyd провинились тем, что в своей песне "Get your filthy hands off my desert!" с альбома «The Final Cut» спели такие строки:
«Brezhnev took Afghanistan.   
Begin took Beirut.   
Galtieri took the Union Jack».   
Конечно, ни израильский премьер Менахем Бегин, ни аргентинский диктатор Леопольдо Фортунаато Галтьери нашил чиновников от искусства не волновали. А вот за Леонида Ильича им было обидно.
Мы долго смеялись над тем, что в списке оказались Хулио Иглесиас и Тина Тернер – он за «неофашизм», она за «секс».
В общем, войти со всеми этими пластинками в длинны, со сводчатыми потолками подвал клуба «Ретро» было нельзя. Поэтому основная часть сходки продолжала ходить в парк Ленина. 
Там было свободнее. 
Два Ильича, а какая разница!
В год окончания нами школы – в 1986-м, - произошло событие, значение которого невозможно переоценить. Событие без преувеличения планетарного масштаба.
Официально открылся Одесский рок-клуб.
На первом концерте играли «Бастион», «Монте-Кристо», «Акцент», «Портрет и Галстук», «Каменная терраса», «Дизайн», «Королевство кривых зеркал», «Серпантин», «Кроссворд» и «Провинция». 
Теперь мы ездили в разные точки города и часами стояли в толпе таких же фанатов, чтобы попасть на концерты. Чаще всего концерты проходили в клубе при заводе имени Дзержинского на Водопроводной, прямо напротив «Чумки». Немного реже – в Портклубе на Ланжероновском спуске.
Интересы наши и тут разошлись – Веня любил больше всего «Кратер» и «Монте-Кристо», я - «Провинцию» и появившихся позже «Детей на траве» Стаса Подлипского. Теперь мы искали и их записи – естественно, на кассетах, о записи на пластинку никто из одесских музыкантов не мог тогда и мечтать.
В 1989 году сходка переехала в скверик на Среднефонтанской, к кафе «Сегед». На новом месте она продержалась три года. Начало 90-х – время расцвета рэкета; не обошёл он стороной и сходку. Когда рэкетиры стали совсем уж серьёзно «бомбить» меломанов, те сбежали во Дворец студентов, на Маразлиевскую. А в 99-м по вызову соседей на сходку приехали менты, и она перебазировалась в парк Шевченко, через дорогу.
Там она находится и сейчас.
Я серьёзно увлекался музыкой лет до двадцати восьми, меняя свои пристрастия довольно часто - от хард-рока к арту, блюзу и джазу. После распада рок-клуба в 1990-м на сходку я уже не ходил. Сначала на рынках, а потом в магазинах появились отделы с музыкой и видео - на кассетах, а потом на дисках.
Веня ходит на сходку до сих пор, хотя давно уже стал капитаном и может покупать себе любые диски в любой стране мира; с ним - целая группа таких же ветеранов рок-движения в Одессе. Как правило, никто ничего не покупает, но все приходят с пачками пластинок подмышкой. Первая половина воскресенья проходит за воспоминаниями о днях бурной и счастливой молодости и обсуждением новых альбомов групп, музыканты которых стареют вместе со слушателями. Воспоминаниям способствуют выпитая кстати рюмка водки или бутылка пива. И, конечно, никакая милиция никого уже не гоняет. 
Собственно, её давно уже и нет.

Елена Долгопят

Все жизни

Вадим ходит тихо, робко, как будто в доме лежит покойник. 
Наталья собирает чемодан, аккуратно складывает вещи. Берет из шкафа подаренную им кофточку. И отбрасывает.
Она на него не смотрит. У нее красные пятна на скулах. Губы сжаты.
Наталья закрывает чемодан. 
И вдруг говорит:
- Вадик.
Он не отвечает.
- Ты уж прости меня.
Он молчит.
Наталья катит чемодан в прихожую. Ход у него легкий. Хороший чемодан, дорогой.
Слышно, как поворачивается в прихожей замок.
Вадим ждет, когда дверь наконец за ней захлопнется. Наталья всё возится, переступает ногами. Вдруг возвращается в комнату. 
- Вадик.
Он молчит.
- Я так не могу. Прости. Обругай. Скажи хоть слово.
- Уходи.
Он теснит ее в прихожую.
- Уходи!
Он наступает, надвигается.
- Ты что?!
Она пятится, опрокидывает чемодан, бросается его поднимать.
Вадим распахивает дверь, выталкивает Наталью, сбивает с ног. Она летит по ступеням и затихает на площадке. 
Лежит неподвижно.
Вадим возвращается за чемоданом, на мгновение видит себя в зеркале и не узнает. Чужое, больное лицо.
Сталкивает чемодан. Он скачет по ступенькам. Падает на нее. 
Наталья лежит лицом вниз. Под лицом то ли тень, то ли пятно. Грязь? Кровь?
Вадим неслышно спускается. Наклоняется, трогает ее теплую шею. Пульс не прощупывается. Больше она не сможет его мучить.
Он опускается на колени и тихо скулит, как прибитый пес.
- Почему, почему, почему?

***

Вадим поджидал Николая у подъезда. 
- Друг, - сказал он Николаю. - Ты мой единственный друг. 
Вадим улыбался. Не ему. Как будто думал о чем-то приятном. О чем-то легком. О чем-то давнем. Пока они поднимались в лифте, пока Николай отворял дверь.
Уже в квартире Вадим сообщил Николаю, что заразился вирусом, купил дозу на черном рынке. 
Вадим посмотрел на часы и предупредил, что у него есть ровно двадцать и три минуты до того, как вирус начнет действовать. Сказал, что противовирусную инъекцию он тоже купил, и что, кроме Николая, ему обратиться не к кому. 
При обычных обстоятельствах Николай вызвал бы скорую и полицию. И спрашивать бы не стал, зачем Вадим его, лучшего друга, впутывает.
Вадим прошел на кухню, уселся в кресло и заявил Николаю, что всё знает. Наталья ему призналась. 
- Наталья не соврала, вы встречаетесь с марта? Март, апрель, май, июнь, июль, август, сентябрь, октябрь и, наконец, ноябрь. Что-то он нынче холодный. Как в пору моего очень уже давнего детства. Моего и твоего. Третий наш класс, ноябрь месяц. Помнишь? Ранние морозы. Река встала. Мы отправились по льду на ту сторону. Дул ветер. Казалось, он нас подхватит и унесет вместе с тучами на восток. К японцам.
Вадим помолчал. Огляделся. Сказал:
- Здесь пахнет ее духами.
Николай промолчал. Вадим посмотрел на него и спросил:
- Я тебе не рассказывал, как мы с ней познакомились? 
- Рассказывал.
- Мне тогда вновь исполнилось двадцать. Я вновь ничего не понимал, что происходит на этом свете. Штуки вот эти все. Удивительно, как быстро к ним привыкаешь. Удобно. Подумал о кофе, и вот тебе пожалуйста, кофемашина работает. 
Вадим взял приготовленный машиной эспрессо. Отпил глоток.
- Чудо. Восторг. Хочешь? Нет? Великолепный кофе. Легкая кислинка. Ненавязчивая. 
Отставил недопитую чашку.
- Наталья вот эти читающие мысли кофейные аппараты не любит. Стиральные машины – пожалуйста. А кофе она предпочитает сама варить. Молоть, варить в турке и подавать. И, поверь мне, никакая машина не сравнится. Но ты и без меня знаешь. 
Вадим помолчал. Посмотрел на Николая печально. Наталья этот его взгляд называла осенним.
- Прости, что я тебе всё это вываливаю. Я не знаю, как с этим быть. Не знаю. Если ты не сделаешь мне инъекцию, я не буду в обиде. Пусть от меня и следа не останется. Пф. 
- Ты можешь и сам себе сделать.
- Могу, конечно. Но очень уж мне хочется, чтобы моя дурацкая жизнь оказалась в твоих сильных руках. Как прежде бывало. Видишь, у нас есть еще общие темы, помимо Натальи. 
Вадим улыбнулся. И продолжил:
- В школе мы с тобой как-то раз подрались. Прямо на уроке. Нас разнимала Серафима. Помнишь, Серафиму? Ты заехал ей в глаз. Не нарочно, разумеется. Стоял вопрос о нашем с тобой исключении.
- Тебе следует раздеться и лечь в постель.
- Уже? – Вадим посмотрел на часы. – Да, пожалуй. А то придется тебе стягивать с моего бесчувственного тела пальто, ботинки. Но если хочешь, то можешь оставить меня наедине с моим вирусом.
- Ты уже говорил.
- Да?
Он раздевался неторопливо. 
Пальто. Отдал Николаю. 
Брюки. Повесил на спинку стула. 
Рубашку. Долго ее расстегивал, пуговицу за пуговицей. 
- Я как будто в поезде, в том, нашем, из давних времен. У меня полка в купе, нижнее место. Я уступил его молодой женщине. Я только что окончил школу и еду в Москву поступать в институт. Почему-то в пед. 
- Я ехал с тобой в этом поезде.
- Ужасно хочу спать. 
- Это нормально. 
- Вирус уже действует? 
- Ложись. 
Николай отнес его пальто в прихожую, повесил на крючок. 
Вернулся в комнату. Вадим спал. Часы позабыл снять. Николай аккуратно расстегнул ремешок. 
Вадим дышал ровно. Николай приготовил инъекцию, подключил таймер и сел наблюдать, как молодеет лицо Вадима, разглаживаются морщины на лбу, исчезают складки в углах рта, седина. Волосы кудрявятся, светлеют. 
Таймер показал двадцать пять. Николай ждал двадцати. Двадцать лет – установленная законом точка возврата. Думал:
«Или, в самом деле, дождаться, когда таймер покажет пять? Пять. Три. Младенец, зародыш, две клетки, ничто». 
Думал:
«Соблазн велик. Можно сказать, что я уснул, забылся, проворонил. Мы же не в клинике, где процесс автоматизирован, и ошибки исключены. А можно и никому не говорить. Одежду сжечь. Был человек и нету».
Двадцать. 
Николай ввел инъекцию. Вадим открыл глаза и посмотрел на него.

***

Он его не знает. Он ничего здесь не знает. Ему двадцать. Он думает, что всё еще живет в 1986 году. Он не понимает, где он находится. Он не помнит прожитых здесь лет. Николай говорит:
- Привет, Вадим. Меня зовут Николай. Мы вместе с тобой учились в школе.
Он не сразу верит его объяснениям. Ходит по квартире, трогает приборы, смотрит в окно.
- Ты прожил множество жизней после двадцати. Тебе было тридцать и сорок, пятьдесят и семьдесят неоднократно.
- Я не помню.
- Конечно.
- Я вспомню?
- Нет. 
- Это моя одежда? Она мне велика.
- Пока сойдет. Будешь кофе?
- Я не знаю. Я бы лучше чай. Я не привык.
- Привыкнешь. Ко всему. Держи. 
- Что это?
- Твои дневники.
- Я никогда не писал дневники.
- Писал. После двадцати. Здесь все твои жизни. 

***

Вадим открыл наугад одну из тетрадей. Прочел вслух, негромко:
- «Человек со временем ветшает, становится прозрачным, пропускает солнечный свет, и в конце концов уже не отбрасывает тени. Исчезает. Но можно, сказать иначе. Человек становится тяжелее со временем. Груз прошлого, воспоминаний, впечатлений, поражений, достижений, болезней давит на плечи. Шаг замедляется, глаза не видят четко. Тяжело вставать и тяжело ложиться. Тяжело улыбаться и тяжело плакать. Тяжело думать. Тяжело быть. Вирус штопает прорехи, пожирает накипь, наросты. Уничтожает прошлое начисто, вместе с воспоминаниями. Главное, вовремя остановить процесс, ввести что-то вроде противоядия».
Несколько минут Вадим читал про себя, перелистывая страницы. 
Помедлил и перечел вслух:
- «Ты в который раз помолодел, ты готов начать жизнь с начала. Правда, в незнакомом, чужом и чуждом мире. Далеко, далеко ушел мир в будущее, а ты вновь там же, в своем 1986-м. Тебе двадцать, и ты уверен, что мать дома, смотрит черно-белый «Рекорд», штопает носок. Ты приехал на пару дней из Москвы. Ты знаешь, что возле дома стоят тополя, что черные птицы ходят по траве. “Сорока украла обмылок, я оставила у водопровода”, - говорит мать. Ты оглядываешься. Их никого нет. Матери, дома, тополей. И только ты почему-то всё еще здесь, на этом свете, в другом времени и пространстве».
- Кем я был в прошлой жизни?
- Турагентом.
- Серьезно? 
- И актером. И водителем. Таких как ты называют у нас растерянными молодыми людьми. 
- Сейчас я тоже чувствую себя растерянным. А ты? 
- Я? Нет. Скорее, я чувствую себя опустошенным.
- Кто ты здесь?
- Архитектор.
- Точно. Ты всегда мечтал стать архитектором.
- Я архитектор в каждой новой жизни. Бывает, что возвращаюсь к предыдущим проектам. У меня собран архив. А ты, ты всегда мечешься из стороны в сторону.
- Ты поразительно цельный человек, Николай. Ты цельный. Но ты очень изменился за эти… За последние… Сколько тебе сейчас? 

***

Николай отворил шкаф и вынул старый, с потертыми углами, альбом для фотографий. 
- Помнишь его? 
- Да.
- Фотографий в нем прибавилось. Ты ведешь дневники, а я храню фотографии. У каждого свой якорь.
Николай сел рядом с Вадимом и погладил старый альбом. Произнес:
- Было дождливое лето, я простыл, сидел дома с температурой, пил горячее молоко с медом. 
- Я удивлялся, что ты способен его пить. 
- Ты сказал, что тебя тошнит от его сладкого запаха. 
- Точно. Сказал. Это было в прошлом году. 
- Это было лет двести назад. 
- Не для меня. 
Николай открыл альбом и указал на снимок
- Это ты. 
- Это я. В седьмом классе. Нас только что приняли в комсомол.
Вадим указал на другой снимок и воскликнул обрадованно:
- О, твоя мама. 
- Да. 
- Она жива? 
- Нет. Ее не стало до открытия вируса. Точнее, до случайного его создания. 
- Боже. Боже. Вчерашний снимок! Мы вместе. Мы с тобой. 
- Не вчера. Лет двести назад. 
- Я не помню этих двухсот. 
- Я знаю. 
- Как этот снимок пожелтел. Как осенний лист. 
- Я храню фотографии чрезвычайно бережно. На свет вынимаю редко. 
- Ты тоже не помнишь прежние свои жизни? 
- Разумеется. 
- Ты не знаешь, у меня есть дети? 
- Да. Ты их забыл. Но они тебя не забыли. Мы все помним свои первые двадцать лет. Это наша основа. Ядро.
- Наверное, здесь полно народу. 
- Немало. И потому – жесткий отбор. В будущее отправляют не всех. Не всех желающих. Потому и существует черный рынок.
- Эта отправка в будущее больше смахивает на отправку в прошлое – бах, и тебе опять двадцать. О, смотри-ка, совсем новые фотографии. 
- Из недавних жизней. 
- Я на них есть? 

Вадим просматривает снимки. Находит себя. Молодым. Пожилым. Старым.
- Мы с тобой всегда дружим? В каждой новой жизни? 
- Да.
- Первые двадцать лет и последующие двести? 
- Да. 
- И так далее до бесконечности? 
- Нет, бесконечности у нас с тобой уже не будет. Помнишь, я говорил о жесткости закона? Ты его нарушил. И я тоже. Мы совершили преступление. 
- Я ничего не помню. 
- Вирус и противоядие ты добыл на черном рынке. А я, вместо того, чтобы сдать тебя полиции, стал пособником. Твое омоложение произошло незаконно. 
- Никто не узнает.
- У тебя нет документов. Как ты собираешься жить? Заключенным в этой комнате? Прятаться от соседей? Не приближаться к окнам?
- И что с нами будет?
- Доживем до старости и умрем.
- Зачем я так поступил? 
- Ты полюбил женщину. Вы прожили вместе пять лет. Она ушла от тебя ко мне. Я виноват перед тобой. Я всегда виноват перед тобой.
- Всегда?
- В каждой новой жизни эта история повторяется, так или иначе. Ты влюбляешься в женщину.
- Всегда в одну и ту же?
- Да.
- Удивительное постоянство.
- Вы живете вместе. Некоторое время. До тех пор, пока она не уходит ко мне.
- Удивительное постоянство, - повторяет Вадим. И добавляет:
- Я ничего не помню. 
- Конечно. 
- Расскажи о ней. 
- Она ветеринар. 
- Как мы с ней познакомились?
- Ты пришел привить пса.
- У меня был пес?
- Был.
Вадим молчит. Смотрит на Николая растерянно.
- Покажи мне ее фотографию.
Николай открывает последнюю страницу альбома и указывает на снимок. 
Вадим смотрит на снимок долго.
- Я думал, она повыше ростом. И. Не знаю. Не понимаю. Она невзрачная. Как мотылек. Что я в ней нашел?
- Ты каждый раз в ней что-то находишь. 
- Что?
- Поищи в своем дневнике. Пока еще есть время.
- Она не говорила, отчего меня бросила? 
- Устала.
- От меня?
- Со мной ей спокойнее.
- Мне тоже. Мне тоже с тобой спокойнее. 
Они смотрят друг на друга.
- Звонят в дверь, - шепчет  Вадим. 
- Я слышу.
- Это за нами?
- По всей видимости.
- Так скоро?

***

Чрезвычайное происшествие

2 ноября 2189 года Вадим Кондратьев, 1966 года рождения, убил свою жену Наталью Антонову, 1970 года рождения. После содеянного он приобрел на черном рынке омолаживающий вирус, а также сыворотку, останавливающую действие вируса. Вадим заразил себя и приехал к своему другу Николаю Тимченко. Он уговорил Николая в нужный момент ввести сыворотку. Николай поддался уговорам.
Вероятно, Николай совершил это деяние из чувства вины. Наталья Антонова бросила Вадима ради его него.
Казалось бы, перед нами банальный любовный треугольник. Два друга и женщина, которая поначалу любит одного из них. Смею предположить, любит из жалости. Любит (жалеет) человека неприкаянного, не умеющего укорениться ни в одной из своих жизней. Затем Наталья от него устает, ее притягивает человек надежный и сильный.
Пикантность ситуации в том, что она повторяется в каждой новой жизни Вадима, Николая и Натальи.
Однако на тот раз случилась трагедия. Вадим не отпустил свою жену, как всегда отпускал ее прежде. На тот раз он убил ее. Как будто разорвал круг, из которого не находил выхода. Как будто ударила наконец молния!
Впрочем, следователи говорят, что, скорее всего, убийство было непреднамеренное. С хорошим адвокатом Вадим получит одно возможное наказание – смерть по старости. Это же наказание ожидает и его друга.
Они никогда не станут вновь молодыми. Они покинут нас. Они умрут.
Завершу статью фрагментом из дневника несчастного убийцы:
«Первая жизнь все-таки самая лучшая. Ты не пришелец, ты у себя дома, ты не ищешь в беспамятстве ту калитку, которая давным-давно истлела».

Златковский Михаил

Рассказы из цикла «В семейном кругу»
Сестричка
Помню, как в первый раз я попал в больницу… Где то я носился весь день, а ночью, проснувшись от нестерпимой жары увидел сквозь мутную пелену плачущую маму и встревоженного отца а еще незнакомого бородатого дяденьку в белом халате. Он вертел в руках деревянную трубку, что-то тихо и убежденно говорил папе, и тот, в конце концов, подхватив меня в охапку вместе с простынями, понес к машине. Мы приехали в больницу и чужие люди засунули меня в глубокую, всю в ржавых подтеках ванну и долго поливали горячей водой, а потом завернули в полотенце и потащили по длинным коридорам.  Сделав больной укол, меня, наконец, оставили одного в пустой, белой комнате.
Наутро я узнал, что лежу в боксе. Узнал от "сестрички" - так ее называли пробегавшие мимо тети и дяди в белых халатах. 
Она казалась мне очень красивой - совсем молодая, загорелая, с голыми руками, и в повязанной узлом на копне густых черных волос цветастой косынке вместо больничной шапочки. Наверно, я тоже ей понравился - сестричка часто заходила в мою странную комнату, где одна стена была стеклянной.  
Каждый день она приносила мне свежие полевые цветы. 
- Вот, шла до тебе и нарвала квяткив. Всё пахнуть будут в головах у Мишеньки. 
Она поправляла подушки и гладила меня по волосам нежной ладонью, почти как мама, протирала подоконник, мыла пол и говорила, говорила... 
- ... на Волыне квяты были не чета местным - тут все сжухшее и немчура никогда гарного подсолнечника не бачила, а некоторым везёт и за что им так везёт в жизни? Везёт, так везёт! И чтоб батько был при их и еще, вдобавок, поваром! Это надо же! Яке щасте привалило! Поваром! Всегда еда есть, и ни какая-нибудь, а с барского стола. А там трикадельки шиколадные и сало масляное, и ложки с вилками раздельно по тарелочкам, и утёрочки льняные на коленях. 
- А, между прочим, ведь есть ещё скромныя и хорошия... Да не в пример некоторым - еще и покрасивше! Дуже слична! Не то, что чья-то мать - уродина... Да только не везёт им, бедолагам! Все дерьмо им убирать из-под маленьких засранцев, все харкотины их счищать, да блевотину оттирать... Ишь, как обоссался! Простыней не напассёсси! И куда только боженька смотрит! Видно подкупили его повара трикадельками! 
Я слушал в пол-уха и не понимал, про кого она говорит, а про каких-то там засранцев вообще было неприятно и неинтересно. А сестричка однажды остановилась передо мной, руки в боки, и сказала: «Шо зенки то таращишь!? Про тибя, вон, мовю! Про тибя! Голову то воротить не надобна!» 
От неожиданности я вздрогнул. Получалось что этот самый повар - мой отец! А уродина - моя мама... Самая красивая, вон как на нее засматриваются дяденьки, когда она танцует! 
Фу! Какая чушь! 
- Ну, что уставилси!? Кажному хотца батьку полковника! Так на всех то не напасёсси! А ты не гоношись! Чесна признай в поваре сваво тятю-то! Он же тобе мясо из щец таскает... Эвон как отъелси!" 
От ужаса я глотал слезы, задыхался, меня начинало трясти. Я скулил и плакал, все сильнее и сильнее и вот уже визжал, кричал во весь голос: «Нет, не повар... Он на машине с шофером ездит... Нет, не уродина, а самая красивая... Не так... Не надо. Вы все врете! Я прошу, не надо! Уходите!» 
Она обмякла: «Ладно, угомониси... Уйду... И то! Делов то полно - вон из пятнацатого надо еще обмыть... Приставилси... А тоже орал... Уйду я, намаяласи с тобой. Только ты запомни - последний раз меня видишь-то! 
- Ха... Ой, малой, неправильно миня понил, ой, не так... Я то к завтре приду, а вот тебя ужо не будет! Помре будишь! Не доживёшь-до утрева то! Так прям дохтур и сказывал!» 
Но я почему-то доживал и снова светило солнце,  шел теплый дождь, и ветки рябины стучали в окно. По улице измученные все в пыли люди тянули свои повозки, нагруженные вещами, понуро шли нестройными колоннами пленные фашисты, громыхали по брусчатке наши самые лучшие танки... 
В один и тот же час приносили жидкую манную кашу с малюсеньким кусочком масла и снова приходил самый главный доктор, старичок-с-ноготок. Засучив рукава, он мял меня крепкими руками, сплошь поросшими густыми черными волосами, вытягивал мой язык, больно защемив его крючковатыми пальцами, кхекал, и вполоборота что-то диктовал стоявшим позади взрослым в белых халатах, а потом примерял на свою лысую голову мою детскую «флотскую» фуражку с кокардой-крабом. 
-Эх, и я мечтал быть адмиралом! Может у тебя выйдет, а вот у деда не получилось... С такими вот моряками-зассыхами и вожусь всю жизнь... 
Все весело смеялись, и я тоже смеялся, совсем не стесняясь, что описался ночью... Его слова вселяли надежду, что я выживу, и будет у меня долгая жизнь и большие плавания-дороги на белых кораблях по неизвестным морям и океанам... И проживу я не один день, а много, потому что адмиралом в один день не становятся, а надо еще послужить матросом, и боцманом, и капитаном, а там уж и адмиралом назначат... 
Но потом опять приходила сестричка. Усевшись поближе к столику, где лежали конфеты, она как будто ненароком подталкивала их голым локтем к краю, ехидно восклицая: "Что упало, то пропало!". Сестричка поднимала конфеты одну за другой, презрительно осматривала, делая вид, что отряхивает, снимает с них несуществующие крошки и пылинки, а потом, нехотя и без удовольствия, жевала, приговаривая: "Ладно, мы не баре... нам и с грязнецой сойдут... Все подбираемси за боярами... Уж доля такая... Небось натырил батя объеденных конфет со стола господ... Вот и вот, гляди сам, надкусанные!" Так и съедала почти весь кулек, принесенный мне родителями. 
А я, забившись в угол железной кровати, закутавшись с головой в одеяло, с ужасом из щелки смотрел на нее. 
Неужели она не видела моего папу!? 
Этого же не может быть! Ведь он меня на руках принес в больницу, и она помогала раздевать меня... Скорее всего, она просто перепутала - ведь сюда много разных мальчиков и девочек привозят. И у всех у них разные папы. Вот она и спутала... Так, пожалуй, как-нибудь и меня спутает с теми, для которых каждое утро выстраивали в шеренги у чугунной ограды белые, деревянные гробики. 
Приходили ко мне в бокс и другие тетеньки в белых халатах,  быстро и молча делали уколы, заставляли меня пить горькие порошки и микстуры. Они всегда спешили, и не было времени заглянуть им в глаза и рассказать что мой папа не такой, не повар, и попросить их передать всю правду сестричке. 
А через день она вошла ко мне с каким-то виноватым видом. Долго и усердно орудовала своей шваброй с накрученной тряпкой, прилежно выжимая ее в ведро, а потом, распрямившись и пристально глядя мне в глаза, зашептала быстро-быстро: "Нет, ошиблась, ты уж прости меня... Узнала я от добрых людей - видели твоего батю то... Как же! Видели! Вот так близёхонько, как мы с тобой зараз... Ошиблась... Не повар он! 
Он двор метет в управе. 
Гуторили, что хороший работник, исправно службу справляет... Только вот пьёть день-деньской. И как только таких держуть на работе то!? Пияков!? Это ж - не свой двор мести! Это ж! Управа! Там и начальства каждый день ходють. Вот, к примеру, оне вышли на крыльцо, а твой батя зараз на клумбе то, в цветах, пьяным в стельку лежит. Сраму то! О, господи!" 
Приходила мама, долго стояла под окнами больницы и плакала. Я тоже принимался реветь. Мне казалось, что если она плачет, то нашего папу и в самом деле выгнали из полковников. Вокруг нее собирались какие-то женщины в лохмотьях и тоже плакали, и просили денег. Я видел, как она дает им монетки, всем, всем, а когда монетки кончались, она снова высматривала меня в окнах третьего этажа. А я изо всех сил кричал в закрытое окно: «Возьми меня отсюда! Сейчас же возьми! Скажи, наш папа все еще полковник? Правда?» 
То ли мама, наконец, услышала мои истошные вопли, то ли отец сам догадался, но однажды утром распахнулись двери, и он вошел, весь блестящий в своей форме, пахнущий папиросами «Герцеговина Флор» и одеколоном «Шипр». 
Сестричка стояла у стены, опустив голову и подобострастно отвечала на вопросы: «Яволь, херр Оберст.... Извиняйте, товарищ командир... Нет, господин полковник... Хорошо кушает, не нарадуюсь, пан командир... До чего гарный и смышленый у вас хлопчик! Все про вас спрашивает, заскучилси...» 
Потом она вдруг резко наклонилась и стала вытирать тряпкой пол все ближе, ближе к папиным ногам. Он и не заметил, как она обхватила его ноги, начала целовать сапоги, причитая: «Возьмите меня отсюда, век служить буду! Херр Оберст, возьмите, что хош делайте... Только возьмите с собой!» 
Отец вскочил и закричал на нее: «Как Вы смеете! Что Вы себе позволяете!? Вон отсюда!» 
И она поползла к двери спиной, так и не встав с колен... 
Я быстро простил ее и даже начал жалеть. Глупая, бедная сестричка - как она перепугалась! Теперь то уж точно ничего не спутает - вот он, мой Папочка! Могучий, сильный, с серебряными звездами и топориками на золотых погонах! Жалко, не успел он рассказать ей, что лучше всех стреляет по тарелочкам и даже сам маршал подарил папе за меткость синевороненный «Зауер» и все долго хлопали. И на сцене под огромной шахматной доской только моему папочке надели через голову лавровый венок, от которого, жаль, через год не осталось ни одного листочка - всем гостям мама отщипывала на суп... 
Дождался я мига справедливости! Конечно, она все перепутала! Устаёт она в больнице, и никто-никто ее не пожалеет... Со злости, от обиды перепутала... Вот если присядет она опять рядом, я поглажу её руку.., и она снова будет доброй. 
И она присела. 
- Что я в толк никак не возьму: как это у твоего батьки все так ловко получается! Раз - пришел, два - переоделся, небось, в туалете ... И - в дамки! В полковники! И кто ему разрешает военную форму одевывать? Наверное, выспросил у хозяина, или стащил из шкапа, пока настоящего-то полковника дома нет... 
Не дай господь - поймают! Боюси я за ево. Да за без спросу ношение формы и нагана ведь и посадить могут! И посодють! Однако ж, смелый он у тебя! Главрач-енерал, вон, по палатам ходють, а твому - хоть бы хны! Не побоялси в полковники вырядитьси! Прямо на рожон прёть! Да, хитрющие люди, им только бы форсу в глаза пущать! 
Но настал, наконец, день, когда старичок-доктор шлепнул меня по заднице, пригрозив: "Марш отсюда, и не попадайся мне на глаза!" - и сестричка принесла в наволочке мою одежду. Быстрее, быстрее сбросить противное, больничное тряпье. Эту стиранную-перестиранную байковую пижаму в синюшнюю полоску. Вот она, моя матроска, мои гетры и ботинки с непослушными шнурками... сейчас я уйду отсюда навсегда! 
Сестричка суетливо помогала мне одеваться, и когда я уже стоял в дверях вдруг зашипела мне вслед: "Ишь! Сподобился! Выкрутилси! ... И чиго вы пришли!? Чиго вам здеся, кацапам, понадобилось?! Як гарно мы жили-то без вас! Как кохали то меня, как привечали! Век бы вас ни бачить! Ненавижу, ненавижу, ублюдок! В этот раз не помер - все равно здохнешь!" 
Сидя на заднем сидении с отцом, я осторожно гладил его ремни, кобуру с пистолетом, планки орденов. 
- А это все настоящее? А Василич? Он - настоящий? 
- Мишенька, как же Василич не настоящий, если он нас везет… 
- Нет... Ну... Он... Правда? Твой шофер? 
- Сегодня мой, а завтра как прикажут... 
В тот день я так и не понял, кто мой отец - переодетый повар или переодетый полковник, потому что дома он сразу снял китель, надел фартук и, пока мама обнимала-целовала меня и причитала «какой я худенький», вынул из духовки запеченную кабанью ногу, нарезал ее тонкими ломтиками, придерживая огромной вилкой на толстой деревянной плахе. А потом чистил картошку, резал лук и помидоры...  Я, примостившись рядом с ним за кухонным столом, размышлял, что быть поваром и полковником в одно и то же время - это тоже хорошо. 
Да нет! Просто здорово! 

Тетя 
Куда бы я ни шел,  где - бы ни гулял, ноги все равно приводили меня на рынок у станции.  Там было так много интересного - и ряд, где торговали старыми ржавыми, гнутыми и выправленными гвоздями,  замками с перепиленными ушками, и столько разных ключей к уже несуществующим замкам можно было подобрать... 
Тут среди палаток давно продавался  настоящий миномет с двумя минами - его никто никогда не видел, но первым вопросом при встречах со знакомыми на рынке было - «Продали?»  Никто не спрашивал - Что именно продали, но все знали день в день когда именно ушел миномет, и в какие руки, и за сколько. 
Здесь был и ряд с бочками квашеной капусты, из которых можно было запросто брать по щепотке  на пробу, и трофейный BMW под кустами акации, хозяин которого все никак не мог найти покупателя, а мы все прекрасно знали, что он и не хочет расставаться со своей машиной, да, и в уме ли кто ни будь будет!, чтоб вот так, навсегда, отдать в чужие руки эту красоту  хотя и с неправильно - наоборот подвешенными дверями! 
И еще там всегда был безногий Василич - сам из себя король рыночной площади с прилегающими к ней палатками, пивными, магазинами и самим железнодорожным полотном от Левобережной до Сходни. Он лихо юлил между прохожих на своей тележке, не на дешевых подшипниках, а на резиновых колесах - все важные разговоры проходили под его руководством, все споры на рынке решались при его участии, его карандаша и замусоленной школьной тетрадки. 
Летом на вылинявшей гимнастерке, а зимой - на флотском бушлате - блестели у него медали за войну и Берлин с портретом Сталина и звезда Героя, но какая- то странная, не на красной ленточке, а на металлической фигурной планке. Злые и завистливые, подло скалясь, говорили втихомолку, что Василич еще до войны катался здесь  на тележке, и что Звезда его - эта подпиленный бабский орден "Мать-героиня", но я не верил, так как, понятное дело, Василич никак не мог быть матерью. 
К концу торгового дня заснувшего пьяного Василича уносили на руках куда-то во взрослый мир палаток, которые к вечеру назывались шалманами, и кто был на рынке из пацанов долго искали среди прилавков и мусора его тележку. 
К вечеру  редели толпы покупателей и завсегдатаев, редела и наша ватага - многие пацаны оставались у пивной поджидать своих отцов – те  часто  не могли дойти до дома  и пацаны по двое, по трое тащили их на себе. 
Там был маленький сарайчик сапожника Али, где наши ребята выменивали на тряпье и кости настоящие пугачи и пробки к ним. Татарин Али всегда облапошивал  малышню - все в округе знали  что у него были обманные весы, и сколько не накладывай на тарелки за один раз костей или тряпок, сразу все равно до пугача не дотягивало. 
Али вел Книгу Сдачи, в которой против имени каждого пацана была длинная строка в килограммах, и, когда она кончалась нужной цифрой цены, счастливчик уходил из палатки со своим собственным пугачом и парой бесплатных пробок, которые тут же недалеко расстреливались и приходилось опять собирать тряпье на новые пробки. Можно было, конечно, купить пугач сразу, выложив всю цену деньгами, но таких случаев ни я, ни пацаны  не помнили - так что все пугачи в округе были честно заработаны костями и тряпьем. 
И каждый раз, когда я прибегал на базар, то не мог пройти мимо парикмахерской, стоял и завороженно  смотрел сквозь огромное стекло  как еврейский, лысый, с ушами, обросшими длиннющими  волосами, старик Фима точит на четырех кожаных ремнях, в ряд привернутых к стене около корыта, свои сверкающие бритвы. Мне так и не удалось увидеть, как он перерезает горло своим клиентам –хотя  пацаны, сукой были - уверяли, что Фимка на заброшенное кладбище за железку  поэтому и ходит каждый вечер, что многих укокошил - по частям носит туда куски трупов в своей авоське. 
Мы даже предприняли отчаянной смелости вылазку, как  то проследив Фимку с его тяжелой авоськой до кладбища. Но он, наверное, приметил за  кустами  нашу ватагу, и, дойдя до кладбища, присев у какой-то могильной пирамидки с не нашей звездой, не стал вынимать куски трупов из сумки, а покрыл холмик одеяльцем, долго сидел, что то бормотал и притворно плакал. 
Старик не прогонял меня от окна, а страшным лезвием приветливо махал мне, заслонявшему свет в его побривочно -помывочный зал - я был свой. После подглядывания за Фимкой я обязательно забегал на зады парикмахерской, где снимала угол моя родная тетка Зина. 
Это совсем и не был угол, а целая терраска  с цветочными занавесочками, а дальше - маленькая прихожая с умывальником и белым тазом под ним, и еще - большая комната, где по стенам на полу было очень много стопок книг. Даже кровать тети Зины была сделана из книг, на которых лежали наструганные доски и поверх матрас с постельным бельем. 
Я надолго зачитывался книгами - тетя разрешала мне разрезать бечевку на стопках - Следопытами, Зверобоями, Всадниками без головы и Сорви-Голова, и не замечал, как она приходила и выгоняла меня на улицу, куда, если не было дождя, я вытаскивал с терраски ее велосипед и чистил специальными бархоткамии, зашитыми вокруг осей, до ослепительного блеска втулки, спицы и много - много еще сверкающих штучек. 
И даже, прислонив его к яблоне, залезал с трудом на узкое седло с аккуратненькой металлической бляшкой "Brooks", навечно приклепанной сзади, и представлял, как мчусь на гонках вниз с ненавистной мне горки сразу в начале Куркинского шоссе - я и пешком то боялся с нее спускаться - и выигрываю чемпионат и мне вешают на грудь широкую красную ленту и медали, каких у тети Зины был целый чемодан. 
Я хотел побыстрее подрасти и чтоб скорее у меня выросли ноги до педалей с ремешками, обзываемыми удивительно красиво, звонко и непонятно звучащими словом "туклипс". Скоро, очень скоро я съеду с Куркинской горы и заменю тетю Зину на гонках, на которых она все реже и реже выступала - откинув за голову руку с книжкой все больше лежала на постели после походов в больницу, где у нее злые тетки в белых халатах и намордниках выкачивали каждый раз по банке в пол литра крови за четыреста рублей. 
Я не рассказывал про свои походы на рынок ни маме, ни папе, потому что знал наперед, что они скажут: - "Не ходи туда! Там грязно.", и про мои встречи с тетей Зиной скажут: -"Не ходи туда никогда! Там грязно. Она же проститутка!" 
А я не понимал - почему тетя должна называться проституткой, если у нее столько медалей, книг и велосипед! И она так вкусно готовит картошку со шкварками, какую нельзя есть у нас в доме. И покупает обязательно для меня самое дешевое мороженное в бумажном стаканчике, которого нельзя мне покупать - его едят только плохие дети. Но я совсем не чувствовал, что становлюсь плохим, хотя и съел много таких стаканчиков. 
И я снова бегал тайком на рынок и к тете Зине. И дяденьки снова приходили и уходили из ее угла, и я снова чинил велосипед, и тетя долго лежала на смятой простыне, а потом мылась над тазом, одевалась и уходила на рынок за едой. И пока ее не было, я старался подальше засунуть фотографии, разбросанные по постели, на полу, где она, почти голая, то делала шпагат, то скакала с лентой, то мокрая и счастливая вылезала из плавательного бассейна. 
Мы жарили молча на электроплитке картошку со шкварками и, не дожидаясь готовности этой вкуснятины, ели неровно нарезанную кружочками ливерную колбасу. И каждый раз тетя приносила мне бумажный стаканчик фруктового  мороженного и шептала мне на ухо: - "Бедненький ты, мой." А я был уверен, что это она бедная. 
А потом случилось так, что тетя Зина закричала страшным голосом, с терраски вышел дядька с папиросой в зубах, постоял, раскачиваясь на носках, ухмыльнулся и вырвал у меня велосипед, и, высоко подняв его над головой, грохнул вниз на землю. А тетя ползла до двери и никак не могла доползти - на лице у нее ничего не было видно кроме крови. Я побежал поднимать искалеченный велосипед, но он с вывернутыми колесами никак не хотел заезжать на терраску. 
И я побежал за пистолетом, чтобы убить дядьку. Но пистолета дома не было - дядя Миша давно уехал, а я даже забыл про его отъезд, и мне пришлось взять свой пугач и разбить домик-копилку. Но там было всего несколько монеток и этого не хватало на пробку для пугача. 
Но  я нашел на рынке этого дядьку и стрелял, стрелял в него из пустого пугача - Бах, Бах, Бах! - кричал я, пока он меня не ударил. 

Дядя

От своего младшего непутевого брата моя мама давно не получала никаких весточек, так что он опять появился в нашем доме неожиданно. Заросший щетиной, пахнущий крепкими папиросами, конским навозом и долгой дорогой в общем вагоне, он обнял маму и она тут же принялась плакать. Мама плакала, стирая его кальсоны, плакала, зашивая рубаху и штопая свитер. А потом собрала все его тряпки в узел и отнесла на помойку. Вернувшись, она открыла на три створки платяной шкаф из фальшивой карельской березы и стала перебирать и примеривать на дядю отцовские поношенные вещи.
Дядя сидел на табурете посреди комнаты в безразмерной голубой шелковой майке и черных трусах по колено, скрестив татуированные руки на такой же татуированной синей груди,  щурился от дыма едкой папиросы и все двигался куда-то вбок, бормоча:  "Сима, ну, Сима... Не надо, ну, хватит..."
В маминых руках юркими ножницами и иголками очень быстро собрался и приладился вполне приличный гардероб - тут укоротить, там подшить, здесь сменить разнокалиберные пуговицы и - хоть на свадьбу  иди!
Уходил он не на свадьбу. Бросив маме в дверях: "На работу", спозаранку шел дядя на привокзальный рынок подмосковных Химок и целый день ждал там электричек. И спускались с пешеходного моста приехавшие из города мужики. Вместе с дядей они шли в пивную, долго и тихо говорили за высокой мраморной стойкой, уставленной пивными кружками. 
Здесь я и находил его и на мою долю всегда был припасен щедрый кулек со снетками - мороженого в пивной не подавали.
Мне было приятно возвращаться домой вместе с дядей, о котором я знал мало: родители говорили, что был он раньше летчиком, но вот уже много лет не летает на своем штурмовике, а работает на лесозаготовках далеко-далеко от Москвы. "На лесозаготовках",-  постоянно  говорила моя мама соседкам,- "а не на лесоповале".  
Правда, разницы я не видел. 
Я был горд идти рядом с дядей еще и потому, что на его груди блестели два ордена Боевого Красного Знамени и несколько медалей. Не сейчас блестели, а на старой фотографии в мамином альбоме, которую она разглядывала тайком от отца.
 Я был уверен, что дядю боялись все-все во дворе и в Химках тоже. Он был невысокого роста, с узловатыми от мышц руками, с густой вьющейся  шевелюрой - мама называла дядю "цыганенок" -  с широкой улыбкой, обнажавшей ряд стальных клыков. По моему мнению, именно этой улыбки все и боялись. Когда он выходил во двор,  улыбаясь вполне дружелюбно, что-то вокруг менялось. 
Ничего как-бы и не происходило - так же играли в домино мужики в беседке, так же гоняли обручи от бочек пацаны или звенели монетами в расшибец и пристенок, вели свои суды-пересуды старухи на скамейках, около кучи угля полоскали белье под общим краном  дворовой  колонки молодые хозяйки  и хлопали простынями, развешивая  их по веревкам. 
Но что-то менялось в воздухе - то ли опускалось на двор какое-то невидимое ватное облако, то ли прикручивался чуть-чуть звук невидимого  радио, то ли просто у меня  закладывало уши, но все как будто и двигались медленнее и говорили тише.
Я подозревал, что боялись не дядиной улыбки, а его финки с красивой наборной ручкой, с которой он не расставался даже в бане, подкладывая ее  "на атас" под мою запеленутую в простынь задницу, если уходил в помывочный зал. 
 Когда дядя Миша внезапно появлялся в нашем доме, я, из неказистого очкарика уже на следующий день превращался в уважаемого пацана - с утра  начинался трезвон: ко мне с просьбами по всем мальчишеским  делам выстраивалась очередь. Конечно, я сам не мог помочь: меня всего лишь просили замолвить словечко перед дядей.  Но чаще всего просили показать финский нож.
                 Поглядеть, пощупать финку приходили  многие. Даже старшие пацаны из соседних дворов. Я исправно бегал к нам на второй этаж и, если дядя был дома, приносил заветную финку. Ее долго разглядывали, ласкали, пробовали  остроту лезвия на ногте большого пальца, даже срисовывали узор  пластмассовых наборных колец, придирчиво взвешивали на равновесие и возвращали и с неохотой и завистью.
Сам я о финке мечтал меньше, чем о велосипеде, о котором дядя постоянно упоминал в наших разговорах. Выходило, что вот-вот и купит он мне велосипед: "Все очень просто, надо только немного разобраться с делами, и, конечно же, будет племяшу велосипед! А как же иначе! Как это может быть, что у племяша нет велика!?  Будет, совсем скоро! Тебе вот какой больше нравится?" 
И мы, гуляя вместе по городу, часто заворачивали в магазин, где стояло много-много великов, разного цвета, со сверкающими звонками, а один был с желтыми шинами и откидывающейся подножкой, с надписью фашистскими буквами "DIAMANT", серебром выведенной на раме.
А потом дядя снова собирался в дорогу. Мама тут же  принималась  плакать и стучать маленькими кулачками в грудь дяди, а он снова  повторял:  "Сима, ну, Сима... Не надо... Ну, хватит, Сима".
В тот раз я один пошел провожать его на станцию. Дядя, чистенький, в отцовской почти новой офицерской  шинели, сильно укороченной мамиными ножницами, с яркими от едкого осидола звездчатыми пуговицами, шел с деревянным чемоданом, улыбался ослепительной  металлической улыбкой  и говорил, что  "ненадолго уезжает по делам, но скоро обязательно вернется, а тужить без него не надо - это ж всего на секунд!". 
До поезда еще оставалось немного времени и дядя, остановившись и закурив, сказал, чтоб я берег мать, она - золотой человек и что я не понимаю, какой она золотой человек, взаправду говорю!  И еще он добавил, что не может оставить меня без подарка, и что он подарит мне самое дорогое, что у него есть. Самое-самое, что было с ним все эти годы, без чего такой настоящий мужчина, племяш, не может обойтись в своей уже почти взрослой жизни.
Я сразу понял, что это не велосипед, хотя при первых словах о подарке, задрожал и подумал, что сейчас из кустов сам собой выкатится  "DIAMANT". Но велосипед не мог быть рядом с дядей «все эти годы» потому что заветный велик с желтыми шинами продолжал стоять в магазине.
Финка! Это будет финка. Ей можно будет вырезать отличных чижиков, ей... Да, что угодно можно делать финкой! Финку даже можно спрятать в глубокую дыру в диване и тайком вынимать, и разглядывать корявую надпись "Седой" на лезвии.
Я бы никогда не пошел в станционный туалет, в этот отвратительный запах и кучи газетных обрывков и того, на что я и смотреть то не мог. Но из-за финки пошел, предварительно раздув щеки от огромного глотка-вздоха спасительного уличного воздуха.
Через пару минут я стоял в туалете с выпученными глазами, держа  в руках сложенный вдвое кусочек плотной бумаги, который дядя Миша вытащил из внутреннего кармана бывшего отцовского пиджака и бережно мне передал.
Это была замусоленная, почти коричневого цвета, старая фотография. На ней - голая тетенька, лежащая на столе. Она лежала на столе, но еще и на дяденьке, а другой дяденька стоял рядом со столом у ее ног и еще один дяденька вставлял свою большую писю ей в рот. А еще она держала руками писи у других двух дядей.  
И  все они громко смеялись.  

Братан
Приезжая в Христофоровку, богом забытую деревушку в глуши  торфянников Тамбовской губернии, мой братан Минек перво-наперво являлся пред очи дяди Саши, дальнего нашего родственника, который как раз в тот момент пил самогон, и, судя по его состоянию, пил давно.
Ничем примечательным дядя Саша в настоящем мужском занятии не отличался от всех прочих в нашей деревеньке, да и во всех близлежащих - будь то Сосновка, ярмарочное село Нижнее Юрьево или деревни Домнино,  Благолепово, Вознесенское, хутора Дальние Выселки и Правые Рукава. 
Пили здесь много, а когда появлялся в этих краях кто-то издалека, то очень скоро становилось ясно - в первый же вечер по приезде, что пьют по всей огромной стране. И везде то же самое - мутную жидкость из огромных бутылей с несуразными их объему узкими горлышками. 
После принятия этой жидкости как-то сразу было весело в незнакомом месте, развязывались языки и наступала для нового человека та особенная пора, когда он уже чувствовал себя среди знакомых, ну, почти друзей. Да и подраться можно среди приятелей, потому как на завтра не стыдно будет появиться перед ними с разбитым лицом. Впрочем, в этих краях лицо всегда называли мордой.
По причине беспрестанного пития дядя Саша, увидев перед собой Минька, не очень понимал: то ли его племянник  уезжал теперь в город и пришел проститься перед дорогой, то ли - приехал на побывку, то ли - вообще не двигался с места. Он неизменно был рад Миньку и тут же, обязательно накинув на плечи китель милиционера с сержантскими лычками, начинал его водить по нескладному и скудному своему хозяйству,  похваляясь перед родней и соседями за забором, что, вот, Минек  не забыл, привечает дядю Сашу, а мог бы - тьфу! После такого положения, достигнутого в столице. 
 Поводив нас по двору и вдоволь нахвалившись своим скарбом, дядя Саша кричал тетке Марфе собирать на стол для дорогих гостей. Та для приличия смахивала со стола крошки, отгоняла мух от образов, а потом вставала у печи, скрестив руки под грязным фартуком - подавать было нечего.
Мы садились за стол из плохо струганных  досок, особенного черного цвета от многолетней копоти с салом, и дядя Саша, застегнув свой потрепанный китель на все пуговицы, требовал,  чтоб все было "в аккурат" и по форме. Он раскладывал перед собой бумажки из потертой планшетки, долго пытался найти хоть каплю чернил в фаянсовой чернильнице-непроливайке, тыкая туда  школьную ручку с пером с выдавленной  на шейке звездочкой.  По всему было видно, он готовился снимать показания  с гостей.
Не обнаружив чернил, он перетряхивал планшет и нащупав, наконец, в одном из отделений огрызок чернильного карандаша, обильно обмусолив его, писал на обрывке бумажки большими буквами «Протокол допросу», и, подняв строгий взгляд на Минька, спрашивал: "Ну, и как будем жить  дальше? А? Не отпираться, мы все знаем."  Для большей убедительности он требовал у тетки Марфы вернуть немедленно и при свидетелях  полагавшееся ему по чину табельное оружие. 
Пистолет ТТ тетка Марфа уже давно не давала участковому, сховав  оружие от греха подальше, перепрятывая  черную "дуру" из чулана за иконы, а то и под свою кофту, приберегая в целости и сохранности до праздничных дней или до редких приездов на подводе районного начальства, которое вместо полагавшейся проверки сразу же  присоединялось к дяде Саше для совместного употребления всех припасенных запасов мутной жидкости.  
Из-за постоянного отсутствия пистолета главными атрибутами дяди Сашиной исполнительной  власти были его китель с двумя медальками и мотоцикл Цундап, еще с войны, невесть как оказавшийся в этой глуши. Говорили, что на нем дядя Саша прикатил из Берлина. Этот Цундап был один на тысячу километров в округе, и  характерный  глухой перестук его поршней узнавали все близлежащие села, хутора, заимки, торфяные  разработки  и деревеньки.
Вот за этим Цундапом братан Минек и появлялся у дяди Саши. Тот никогда не отказывал москвичу, к тому же Минек кое-что смыслил в моторах  и часто поднимал из небытия захворавшую железку. 
Огромный  Цундап с люлькой, на которой даже сохранилась родная турель для пулемета, в отверстие которой по праздникам вставлялось красное знамя для торжественного парада, нужен был Миньку для дальних прогулок, вернее, набегов на селения в поисках той единственной, которая этой ночью согласилась бы стать осчастливленной столичным водопроводчиком. 
Минек никогда не знал заранее, где ему не откажут, где слюбится-сладится, а пехом - только до Домнино пять верст... И всю округу на своих двоих за вечер не обойдешь. Меня он таскал за кампанию, и я еще должен был из люльки освещать дорогу фонариком. 
Зеленое чудище выкатывалось из хлева, мы очищали его от соломы и от грязных яиц - куры успевали снестись на кожаном сидении люльки. Потом заливался топливный бак из ведра не то  навозом, не то водой пополам с мазутом. Чудище кашляло, чихало, но через полчаса - час возни, начинало на мое удивление стройно и мощно урчать мотором.
Гордый за свое средство передвижения дядя Саша картинно обнимал  племянника, как бы прощаясь навсегда, и со слезой в голосе просил: "Только к Любке не ходи. Она ж у нас на всю округу одна ... Христом богом прошу".
Уже в сумерках мы мчались по проселкам, на полном ходу залетали в канавы, вытаскивали Цундап из торфа, мчались опять и мой слабенький фонарик совсем не мог совладать с темнотой. Потом глушили мотор. Минек уходил на разведку, но скоро возвращался -  веселый, неунывающий и злой. Не всегда у него складывалось.
Вот так однажды, уже за полночь, подьехали с огородов, и брат постучал потаенным стуком в окно, и нам открыла  дверь моя училка Любовь Степановна Затолокина.
Потом сидели за столом в огромной в семь окон зале, где все пространство занимали ряды разновысоких парт - в одной комнате учились деревенские  первого, второго и пятого классов. А в углу за цветной картой мира поднималась пухлой горой  подушек широкая кровать, а рядом комодик, и скамейка с тазиком и горшками, а дальше глухая бревенчатая стена, утыканная гвоздями, на которых висел цветастый гардероб учительницы в марлевых накидочках от пыли.
Подперев рукой голову с накрученной на затылке  косой и подсунув  лицо под самодельный абажур керосиновой лампы, она спрашивала братана:  "А правда, что в Москве есть Красная площадь? А Кремль? А Мавзолей? А я ни разу не была на Красной площади ..."  А братан нехотя, но гордо отвечал: "Да... Да…" 
В тепле за чаем с пряниками я быстро уморился, и не заметил, как меня засунули под жаркую перину в самый угол кровати.
 Утром, за  окнами школы промычали коровы, зазвенели колокольчики: спозаранку пьяный пастух Степан вел стадо, не по надобности, а только для куражу беспрестанно щелкая бичом.  И хлопнула дверь, впуская мою училку в ночной рубахе и ватнике обратно в дом. Она снова юркнула в постель,  весело попросив брата согреть ее с морозца. Я не раскрыл глаз, и, казалось, во сне  слышал, как она  ритмично  шептала: "Москва, Кремль, Сталин…  Москва, Кремль, Сталин..."

			
Ксения Кумм

                                                   ЭХО ДЕВЯНОСТЫХ

Эпоха вранья
Это было время, когда все врали. Девушки врали, нам, парням, о любви, а мы врали девушкам, всё больше о «делах». Врали дети. Врали родители. Врали уезжающие, уверяя, что там будет лучше. Врали остающиеся, желая им счастливого пути. Врали деньги, нагло лыбясь бессмысленными цифрами. Самому доллару нельзя было доверять без специального карандаша. 
Один мой тогдашний кореш любил на пляже демонстрировать приезжим дамочкам шов от паховой грыжи, выдавая его за пулевое ранение. Другой таинственным шёпотом предлагал помочь с приобретением пистолета с глушителем, намекая на свою роль во всесильной, масонских масштабов, сети торговцев оружием. Третий везде таскал с собой калькулятор и с задумчивым видом подсчитывал прибыли воображаемого ларька-«батискафа» с замурованным вместе с «твиксами» и водкой продавцом. Считалось, что это всё очень круто. 
Врал телевизор. Врали газеты. Неумело и мрачно врало с листовок Белое Братство. По городу рассыпались задорной барабанной ложью кришнаиты. Врали экстрасенсы, гадалки и прочая астрологическая братия. Инопланетяне тоже наврали, не прилетели спасать страну от разрухи. Гады. 
Вралось легко. Враньё было везде, липло к ногам, как соседская кошка, рассыпалось перхотью по плечам турецких свитеров с нитяными кардиограммами, таилось в складках кожаных курток и бритых затылков. Его нюхали в подъездах. Загоняли в вены. Пили неразбавленным в подворотнях. Оно выплёскивалось из кадил на пригнанные из Польши «Мерседесы», на мраморные фасады очередных «ООО». В порту море ласкало контейнеровозы лживым солёным языком. Врали талантливо и по-глупому, зачем-то и просто так, кому-то и самим себе. Даже собаки врали, виляя хвостами. Да, что и говорить, это была воистину эпоха вранья! Не врали только Риточка Милосердная да Жорик Макарский. Но Риточку считали блаженной дурочкой, а Жорика и вовсе убили. Но об этом – потом. 
Сегодня мы о том времени не любим вспоминать. А как же – неприятно. После такого вранья всегда неприятно. Эдакое похмелье души. Вот мы и сидим на форумах, тоскуем о «хорошем времечке» – ну том, до вранья, с Алисой Селезнёвой и пионерскими линейками. Хотя, если вдуматься, тогда-то мы и получили свой главный тренинг. Но лучше не вдумываться. 
					         ***
Риточка Милосердная была очень красива, и ей этого, как водится, не прощали. У неё были синие глаза с манящей глубиной чернеющих зрачков. Тёмные шёлковые ресницы. Аккуратный носик. А волосы обрамляли такой совершенный овал лица, что хотелось вскричать – посмотрите, да посмотрите же! Как и все, она то белила волосы перекисью водорода, то мазала на веки жирные чёрные «стрелки», а иногда зачем-то обводила губы сиреневой каймой. Тщетно. Всё равно хотелось смотреть и смотреть. Бывает такая красота.  
Подруг у Риточки, естественно, не было. Зато было много «дядечек». Всем им она верила. Верила, что один оставит в Киеве жену с ребёнком и женится. Что другой скоро приедет за ней из Москвы, где у него были, конечно же, «дела». Верила и тому, кто подсел на пляже с предложением сниматься на Одесской киностудии. Верила представителям модельных агентств, манивших карьерой в Париже. Верила любой иномарке, предлагавшей подвезти. Верила «Ладам», верила «Жигулям». Один раз даже поверила «Запорожцу». А это уже совсем возмутительно. 
Риточка появилась в институте, когда тот вот-вот должны были переименовать, то ли в академию, то ли в университет. Какой-то очередной поклонник заявил, что в наше время образование нужно экономическое, и Риточка поверила. Он похлопотал, и её зачислили к нам, безо всяких экзаменов. Тогда это было просто. 
В институте нам всё ещё на полном серьёзе преподавали искусство управления машиностроительным заводом на плановой основе, но параллельно ввели новый, полу-мистический предмет Экономикс с учебником Кэмбелла Макконнелла и Стэнли Брю. На нашу тогдашнюю реальность наивные графики американцев натягиваться не желали. Каждый месяц нам выдавали стипендию ново-отпечатанными деньгами-купонами со смазанной краской в нулях. Было такое дело на Украине (тогда ещё говорили «на»). Но о нём сейчас не любят вспоминать, по понятным причинам.  Стипендию мы растрёпанными пачками швыряли из окон верхнего этажа и глядели, как разноцветные тысячные бумажки относит к заводу шампанских вин. Шиковали. 
В это же время перевёлся к нам откуда-то жизнерадостно-вихрастый Жорик Макарский. Я его сразу невзлюбил. Он не хвастался дядей с Брайтон Бич, который вот-вот, буквально на днях, откроет магазин одежды возле «Привоза». Не интересовался «восьмёрками» с автоматическими замками. Не ходил в клуб «Crazy Horse» на Пролетарском бульваре (бульвар тогда переименовали обратно во Французский, но на посетителях эта облагораживающая перемена никак не отразилась). Даже курил Жорка не фальшивые «Мальборо», а простой болгарский «Опал». А ещё он писал стихи. 
О том, почему мне пришла злорадная мысль «скрестить» Риточку и Жорика, я не люблю размышлять. Я теперь другой человек. А тогда я их презирал. Презирал и хотел им за это отомстить. В этом было несоответствие эпохальное, но я не задумывался над этим. Я тогда вообще редко задумывался над чем-либо. Кроме вранья, конечно же. 
Может быть, я был слегка влюблён в Риточку. А, может быть, и не слегка. Презирал и любил. Поэтому Жорик со своими лучистыми улыбками и рифмованными писульками бесил меня. Злила, как зубная боль, мысль, что они будут счастливы вместе. Что Риточка поверит Жорику и его стихам, а он поверит её красоте. Просто так, безо всякого вранья. 
План был тривиален, как сюжет водевиля, и коварен, как и всё, что исходило от меня в те годы. Я мог бы и один осуществить его, но всякой подлости нужны соучастники. Их я нашел в лице своих дорогих сокурсниц. И это понятно даже теперь. 
Однажды, оставшись после лекции, под одобрительные смешки, я состряпал любовное письмо. Писать было легко, ибо это были слова признаний, которые я сам хотел от Риточки услышать.  Подделать её детский почерк с орфографическими ошибками, было и вовсе плёвым делом. О, как оскалились мордочки моих подруг, как довольно они хохотали, но глаза их были ржавыми и жёсткими, как колючая проволока. У нас у всех тогда были такие глаза. Кроме тех двоих, юродивых.
					    ***
Жорик Макарский письмецо получил в конце лекции по численным методам. Я специально сел позади, чтобы подсмотреть, как у него краснеют сначала уши, потом шея, и как он оглядывается на Риточку. Та же с тоской глядела на столбцы толстых матриц и думала о том, какая лекторша жутко умная. Потом Жорик принялся писать. Стихи, конечно. Он передавал их через «подругу». В этом-то и заключалась вся суть. 
Читали мы хором, в столовке, гогоча до пахнущих сосисками отрыжек. В стихах было что-то о морском ветерке, о русалке и о булгаковской Маргарите. Бред, в общем. В ответ Риточка моей фантазии признавалась, что не хочет «пачкать» их любовь нашими грязными сплетнями и просила, чтобы роман их –  до некоторых пор –  оставался сугубо эпистолярным. Этого слова Риточка, конечно же, знать не могла. Но Жорик Макарский наживку проглотил и разразился поэмой, в которой, словно сквозь штору в «туманном окне», угадывалась блоковская «Незнакомка». 
Шли недели. Море теплело. Подкрадывалась, как кошка к голубятне, сессия. Из-под пера Жорика лился непрерывный поток рифм, метафор и символов. Они становились всё лучше и лучше. У меня скопилась их целая папка. Свои же собственные вирши о Риточке я в приступе самопрезрения утопил в пронзительно-вонючем туалете на Чёрном дворе. И никогда, кстати, об этом не жалел.
На лекциях влюблённый Жорик прожигал свою музу такими взглядами, что бесились осциллографы в физической лаборатории соседнего корпуса. Любовное томление поэта было натянуто, как батут, и мы все чувствовали эту будоражащую, нервную вибрацию; она волновала нас, как волнует крыс близость землетрясения. Слова лекций увязали в нашем ненормальном молчании. Формулы бессильно висли на доске, как носки на просушке. Безмятежная, ни о чём не подозревающая Риточка освещала нас всех своими синими блаженными глазами. Я же днями и ночами изводился от абсолютно несуразной, яростной ревности. Всему этому требовалась развязка.
И вот, накануне выходных, я не выдержал: в очередном письме, в самых пошлейших выражениях «Риточка» наконец-то предложила Жорику консумировать их любовный союз «воссоединением на лоне природы», в субботу, на даче её бабушки, ровно в полночь.  Адрес несуществующей дачи мы выбирали долго и смачно, как выбирают десерт. Сначала мы хотели просто услать его на Котовского, потом в Черноморку, в Санжейку, и даже в Ильичёвск, пока кто-то не вспомнил из анекдота село с таким явно неромантическим названием, что мы уже и сами не верили, как на наше враньё можно повестись. Мы даже с картой не сверялись! Получив подобное приглашение, любой из нас посмотрел бы на календарь, а не первое ли апреля? Любой из нас, но не Жорик Макарский.
						***
В пятницу, после доставки письма, мы долго не расходились, курили под институтом, ждали выхода Жорика. Нам хотелось быть вместе, ведь ничто так не объединяет, как совместная подлость. Жорик прощался с нами в его обычной манере: жал каждому из нас руки, подолгу не выпуская из своих. Это меня всегда особенно раздражало. А он всё тряс и тряс наши ещё невинные руки, и над его высоким, чистым лбом взлетал, как опахало, сияющий солнцем вихор. Жорик улыбался и заглядывал в наши лживые глаза своими, полными любви и безумной радости. Потом он ушёл подпрыгивающей, задорной походкой, словно ребёнок, идущий в зоопарк, и спортивная сумка с учебниками весело плясала у него за спиной. Больше я его никогда не видел. 
Труп нашли только через месяц в подлеске, около какого-то пригородного полустанка. Нас всех опросил равнодушный следователь. Про письмо мы, естественно, не рассказали. Ведь это была только шутка. У Жоркиной мамы не было ни денег, ни блата, и расследование быстро прикрыли. Сгинул человек, ну, время такое. Мало ли тогда находили таких? Хорошо ещё, что нашли, могли бы и в цемент закатать.
Мы все щедро скинулись, сходили в обменный пункт – получилось почти сто долларов, на похороны. Я туда не ходил, но мои подруги рассказывали, что на поминках Риточка Милосердная очень много, до неприличия, плакала. 

					***
Я не люблю вспоминать о том времени. Сейчас я совсем другой человек. У меня жена, Катя, двое пацанов. Старшенький, Егорка, уже в пятом классе. Собираемся квартиру покупать. В общем живу, не жалуюсь.
Вот только я никак не могу отыскать Риточку Милосердную. В адресном столе мне каждый раз сообщают одно: нет человека с таким именем. Нет её и в телефонных справочниках. Нет ни в «Одноклассниках», ни в «Фейсбуке», ни в «Гугле». Не знают, что с ней стало и мои бывшие однокашники. 
Если вы её случайно встретите – а вы её непременно сразу же узнаете! – передайте, что мне очень необходимо отдать ей одну папку. Пожалуйста! Только не забудьте! Она вам поверит. 
Она такая, Риточка Милосердная. 
					
Пруст
Помните затасканное прустовское печенье Мадлен, что вызывает у автора воспоминания, которые никто не может дочитать? Не волнуйтесь. Мой – это короткий рассказ. Я не Пруст. И вы можете это смело цитировать. Когда я ем эти рассыпчатые печёные ракушки, меня относит в Одессу, к истории, которая закончилась, не успев как следует начаться.
Время тогда было до того странное, что никто не верил в то, что всё это как-то вырулит и успокоится. Вместо будущего у нас зияла чёрная дыра, которая часто засасывала в себя и настоящее. Поэтому о будущем лучше было не задумываться – ломило башку, как от понятия «лимитов, приближающихся к бесконечности». 
Тогда вместо денег у простых граждан были купоны. В этих новых деньгах особенно удивляла своей аляповатостью ядовито-зелёная купюра в десять тысяч (это была «мелочь»). У граждан поосмотрительней были доллары, и даже не всегда фальшивые. В газетах тогда могли легко пропечатать об НЛО, а на местном канале была создана даже специальная, не оставляющая сомнений, передача «НЛО над Одессой». Оказывается, инопланетяне несли свои слова надежды нам, одесситам, и выбрали именно наш город местом, где их посланники наконец-то освобождали человечество от рака, дефицита, некоторых дамочек от фригидности, и даже – но это уже в самых фантастических случаях – превращали гадкие зелёные купюры в валюту иного, менее тошнотворного оттенка. В городе появились дорогие машины. Открылось пару ночных клубов, казино. «Рабочие» девочки, что по ночам выстраивались вдоль филармонии, ещё слегка стеснялись, и все, как одна, обожали фильм «Красотка».
В этом хаосе любовь или какие-либо отношения чихали, отхаркивались, дёргались, но – увы – не заводились, прям как «Москвич» дяди Серёжи из угловой парадной.  По крайней мере, для меня, восемнадцатилетней девственницы ростом в метр-восемьдесят. Я делила с надоедливой сестрой-малолеткой шестиметровую комнату на Госпитальной. На моём личном пространстве, кроме меня, умещались только книжный шкаф да старый скрипучий диван. На нём, начитавшись Гумилёва, я ночами писала пятистопные ямбы про всяких «цариц-тигриц», возлежавших на «ложах из лотоса» и египетских жриц, совершающих бесконечные нагие омовения – им-то воду не вырубали в полночь! За окном орали коты, их поливала забористым матом наша соседка, Валька-Черноротая. Сестричка посапывала во сне. Внизу, под полом, скреблись отборные катакомбные крысы. Царица же возлежала на скрипучем ложе, потная от любовной испарины, и рифмовалась упрямо только с «теплицей». В такой обстановке все грёзы о романтике крошились, как карнизы в землетрясение.
Тогда у нас на Молдаванке было два типа девочек: были девочки «хорошие», и были – ну вы сами знаете. Я решила быть «хорошей», как решает тонущий – выплывать или нет. Нести свою «хорошесть» я предпочитала с высоты ужасающих каблуков. Я шла по городу гордо, как весталка к алтарю, и это отпугивало очень и очень многих. Студенты, курсанты и солдатики глазели, но подойти боялись. А вот парни «с понятиями» меня находили постоянно. Может, им никто не говорил снисходительно "мальчик" с такой каблуковой высоты, и это обезоруживало их (исключительно в переносном смысле)? Не знаю. Но они часами просиживали под моим институтом в неизменно-чёрных пятисотых «Мерсах», похожих на разбухших майских жуков. Это из-за меня там поставили забор, да-да, исключительно из-за меня! Раньше на машине можно было по тротуару подъехать к самому крыльцу. Вот они и подъезжали, к ужасу моего нервного замдекана. Самое полезное их свойство заключалось в развозе меня и моих подруг по нашим, часто выдуманным, делам. У них у самих дела были отнюдь невыдуманные. Конечно, у них были другие девочки, те, что приезжали в сауну, или "на хату". Но им-то вот цветы не дарили. Даже парням «с понятиями» хотелось иметь в жизни что-то хорошее и чистое. Это была я, Катюша Немец.
Боже, как это было скучно! Но имидж студентки-интеллигентки для этих «мальчиков» я держала на славу: стоило только мне на маёвке, зажимая нос от шашлычного жару, достать и выложить на подстилку – как кирпич! – того же Пруста, как все присутствующие смущённо замолкали, переставая делиться байками о породах собак-убийц (была тогда такая мода) или новинками сигнализаций для машин. Я использовала Пруста, как поднос для стаканчика, наполненного сладким молдавским вином, но сам факт присутствия великого француза напоминал всем о пробелах среднего образования, а тот, кто меня пригласил, даже краснел от удовольствия и гордости. Ну, блин, ты чё, Катюха, сейчас всё это будешь читать? Гы-гы. 
Вы спросите, а зачем мне это было нужно? И я вам честно отвечу – не знаю! Мне было тесно в шести квадратных метрах. Мне было душно на пыльной Молдаванке. Меня тянуло на улицу. В город. К морю. Мне было неудобно ходить на высоченных каблуках по одесским тротуарам. Вот вы попробуйте, и тогда сами начнёте искать глазами знакомую машину, что подвезёт вас хоть куда-нибудь, да ещё и с чмоком (с оглядкой, не видал ли кто из братков) в ручку. Можно было бы каблуки и снять, да? Но эта крамольная мысль никогда не посещала мою голову. Становясь на каблуки, роста во мне было метра под два – а в таких заоблачных далях всё всегда по-иному! Очень сложно стесняться, сомневаться и робеть, когда нужно идти, идти прямо, гордо, глядя поверх голов, машин, а иногда – ну это на Молдаванке – и домов. Тут в люк не свалиться бы, какие уж размышления!
В то время я маневрировала между несколькими такими «мальчиками», – и вот только не надо осуждать! Мне было скучно, как больше не было скучно никогда. В институте я изучала управление машиностроительным предприятием непонятно зачем. Мальчиков на потоке хватало, но все они были какими-то жалкими. Имелись даже два поэта. Один – смуглый красавчик Виталик Цуркан, с моего двора, ненавидел другого – Жорочку Макарского, с есенинскими кудрями. Муза их, Риточка Милосердная – такое нарочно не придумать! – была полной дурой, что часто случается с плохими поэтами. Стихи обоих были дрянные, ещё похуже моих. Больше ничего развлекательного на потоке не было и не предвиделось. Только мои безымянные «мальчики» спасали меня от бешенной тоски. И, изредка, Пруст.
Конечно, варьируя между этими бандитами, я рисковала: «мальчики» друг друга знали и не любили сталкиваться под институтом. Поэтому я решила остановить свой выбор на одном, и отнюдь немалую роль сыграл тот факт, что у него был «Мерседес» кабриолет. У меня тоже были свои понятия!
					          ***
Мальчика звали Марлен, в честь уже давно немодного марксизма-ленинизма. Он жил на Слободке, с бабкой. Мать его умерла, когда он был совсем маленьким, и мне его было жаль. Один раз я даже захотела положить его голову к себе на колени и погладить. Но не положила. Не погладила. Но это не важно.
 	Он увидел меня с подругой в клубе «Сrazy Horse» и влюбился сразу. Я даже не поняла, почему. Глаза у меня были злые и холодные, слушала я «Нирвану» и «Крэнберрис», и врала, как виртуоз, особенно о моей неприступности. Марлен подкатился – и другого слова тут нет! – к нам за столик с бутылкой сладкой «Боски». Я сидела с подругой, ещё одной девственницей, страдавшей бессонницей на почве предстоящей сессии. На мальчике был надет, как и положено по времени, малиновый пиджак. Глаза у него были пьяные и влюблённые.
– Де-е-е-вочка, – только и смог выдавить он, лыбясь, и попытался погладить моё лицо.
Я поморщилась и изогнула бровь. Неприступность моей крепости была очевидна. «Боску», правда, мы взяли: денег у нас не было, а за голым столиком сидеть было не к лицу. Мальчика же мы вежливо отправили.
Тут и подкрался к нам один скользкий тип, что носились тогда по городу. Звали его Юлиан, он был похож на Ричарда Гира, и у него был «Опель» цвета «мокрый асфальт». Это всё, что мы о нём знали. Он был обладал способностью быть везде, знать всех, и появляться сразу в нескольких местах одновременно. Нас он иногда после клуба галантно подвозил домой, никаких иных поползновений за ним не наблюдалось. Наверное, не хотел возиться с детсадом девственниц-переростков. 
Подсев к нам за столик, Юлиан отвесил моей подруге гроздь таких изысканных комплиментов, что та покрылась алыми пятнами, заметными даже в темноте. В этом был его шарм, он любил женщин, часто бескорыстно, и в каждой ему открывалась какая-то, только ей присущая, красота. Но у него было дело. Ко мне. Тут как раз поставили медленный танец. Брайан Адамс, или что-то подобно-тошнотворное. Юлиан танцевал хорошо, разве что изредка прижимался так, что чувствовался его член на полувзводе. Ну, одесским девочкам это привычно. Одесские девочки могут забить всё это #metoo такими рассказами! Вы знаете, о чём я. Климат у нас такой. Располагает. Жара. Девочки красивые. Одесса. Слово, что хочется шептать ночью. Сам воздух пышет сексом. 
Юлиан танцевал и нашёптывал, насколько это было возможно при орущем Адамсе. Просил мой телефон. Нет-нет, не для себя, бож-ж-же-упаси, для Марленчика. Он такой хороший мальчик. Он так влюбился. Он не хочет уходить, ждёт телефончика, но – увы – сам попросить его он – исключительно от застенчивости – не может.
Я слушала Юлиана с лицом кариатиды. Тогда он привстал на цыпочки, и, ловя мои каменные глаза своими, маленькими и хитрыми, пропел мне на ухо: «А там, между прочим, «Мерседес» ка-бри-о-лет. Только два таких в Одессе. Подумай, только два! Один у самого...! Да, да, у него самого! А второй – у Марленчика. Мальчик далеко пойдёт. И влюбился. Не будь ду-у-урой, Катюш-ш-ша, не бу-удь ду-урой».
Домашний телефон я дала. Приближалось лето. На кабриолете я ещё никогда не ездила. Это решило всё.
На следующий же день Марлен заехал за мной прямо во двор, чем повысил коэффициент моей недосягаемости для местных сразу же на несколько пунктов. Машина была великолепна – серебристая, с чёрным кожаным салоном, с панелями из тёмного дерева. В ней пахло тем чистым, элегантно-дорогим миром, какой мы видели только в плохо-продублированных американских фильмах. Это было совершенство, а совершенство в нашем дворе отродясь не водилось. Когда чёрная матерчатая крыша надо мной бесшумно поднялась и скрылась, сложившись в гармошку, в багажнике, я вдруг поверила всем россказням об НЛО. Я не удивилась бы, если бы мы со двора так же бесшумно и элегантно вылетели. 
Мы долго катались за городом, обдуваемые нежным майским ветром, ездили на какой-то лиман, смотреть, как садится большое оранжевое солнце, где-то ели шашлыки. Тёплый ветер обвивал, обвораживал, растворял нас в себе. 
В ту ночь я спала, как в детстве – глубоко и счастливо, и во сне летала на сияющем, серебряном кабриолете. Одна.
                                                                  ***
За неделю моего общения с Марленом, мы сказали друг другу фраз двадцать. В кабриолете беседовать очень сложно: в рот набиваются волосы, ветер и пыль. А когда мы останавливались, Марлен всё больше насуплено молчал. Теперь я понимаю: он стеснялся. Робел. Боялся моей «интеллигентности». Но последний наш разговор я запомнила.
             В ту ночь, вдоволь наездившись, мы сидели над морем, где-то на трассе Здоровья (да, там нельзя было ездить, но все ездили). Крыша машины была, конечно же, открыта. Вдалеке, эхом отзывалась первая пляжная дискотека, но её заглушали обезумевшие цикады. Мы молчали. Молчали звёзды. Пахло дорогой кожей салона, теплотой разогретого под капотом мотора. Эти запахи смешивались со сладким, томным ароматом акаций. Я сидела, опьянев от воздуха и ветра. Юбка моя задралась от быстрой езды и белела на бёдрах. Волосы пахли ветром и загородной пылью. Я смотрела на Марлена и ждала. Ведь вот он – подходящий момент. Тёплая ночь, море, машина, в которой можно летать, девушка, читающая Пруста. Что ещё нужно для счастья? Как бы подслушав мои мысли, Марлен заговорил.
– Катюх, слышь, через год у меня будет миллион. Долларов, Катюх, он у меня будет, – он не глядел на меня, нет, он глядел в черноту моря и уверенно улыбался, ибо в такие моменты веришь в себя, веришь в то, что ты Бог. В ту минуту он и был Богом, этот Марлен со Слободки.
Я сидела в темноте и улыбалась, как Мона Лиза, не показывая зубов. Его миллион через год меня не вдохновлял. «Через год» принадлежало будущему. Мне же хотелось чего-то более осязаемого и прямо сейчас. Моё тело было готово, оно исходило от желания быть взятым. Но мальчик не понял. Ему было только двадцать четыре. Двадцать четыре в этом треклятом девяносто-пятом году. Ему не нужна была глупая романтика. Ему был нужен миллион. 
– Ну чё, в Яхт-Клуб? – он завёл машину, и я не возразила. Момент был упущен, и мне снова стало тоскливо.
В Яхт-клубе был тогда кабак-притон, иначе не назовёшь. На маленькой сцене группка танцовщиц выделывала канкан. Среди них была одна, я сразу узнала её, как узнаешь отражение в зеркале, по суженным глазам, по ненавидящему, злому взгляду. Эта красивая Гермина, не нашедшая своего Степного Волка, была стройна, пластична, с мускулистыми ногами балерины. Она с размаху и с каким-то особым презрением садилась на шпагат, и все бандиты орали и хлопали только ей. Марлен пил водку, громко икал и тоже хлопал и даже топал ногами. А она гордо смотрела поверх дыма и светомузыки, поверх бритых голов, смотрела на меня. И вдруг она мне улыбнулась. Узнала. Мы с ней в этом визжащем вертепе, повисшем над морем на краю века, в тот момент вдруг остались одни, и танцевала она, поднимая юбки, только для меня. 
– Слышь, Катюх, я тебя, того, люб-б-б-лю, – пьяно икал Марлен, нащупывая в кармане штанов ключи от машины. 
Мы вышли, Марлен, пошатываясь, отправился к полупустой стоянке. Я смотрела на бледнеющие предрассветные звезды. Легко покачивались яхты, тихо поскрипывая снастями. Тут и там в темноте раздавался успокаивающий плеск. Теплота одесской ночи распахнула мягкий бархатный палантин, и я вдруг впервые в жизни поняла, что где-то рядом существует мир, наделённый ошеломляющей красотой, мир, дышащий любовью. Почему я раньше его не замечала?
– Катюха, беги, беги отсюдова…, - в двадцати метрах от меня Марлен корячился возле машины и махал рукой по направлению к дороге.
Что это он там делает? Может ключи уронил?  Блюёт?
– Беги, Катюха, беги!!! – он мотал головой, одной рукой придерживая что-то, и его вдруг протрезвевший, хрипящий голос и машущая рука, напомнили мне о фильмах про войну, где сапёр машет товарищам – бегите, бегите, сейчас рванёт.
И вдруг я поняла, как понимают звери, без мыслей. И побежала. Я неслась вверх, по пологому въезду в яхт-клуб, к воротам, туда, где цикадовая темнота обещала жизнь. В Одессе в те годы мог быть только один такой кабриолет. Мальчик замахнулся на звёзды. Мальчику прилепили пластиковую бомбу на его кабриолетовые мечты. И он нашел её. Но он не был сапёром.
А мог бы и не спасти меня, правда?
И сейчас при виде печенья «Мадлен» я думаю о том, что часть меня умерла там, в Одессе, не дожив пяти лет до нового тысячелетия. Мы все немного умерли тогда. А многие и не немного. 
Беги, Катюха, беги! 
И я всё бегу.

						Клад
Меня зовут Соня Немец. Я живу на Богдана Хмельницкого, 23, квартира 20, и моя сестра меня ненавидит. Я это точно знаю. Она мне сама сказала. Ей восемнадцать, а мне всего шесть. Я поселилась в её комнате, сплю на её «вертолёте», и меня мама хотела, а сестра существует только потому, что мама опоздала с какой-то работой. Да, я сама слышала, как мама говорила это на кухне тёте Гале со второго этажа. Так и сказала: «Не успела вовремя сделать работ». Сестра тоже это слышала, я уверена, но притворилась, что читает. А потом ночью плакала.
Мы с сестрой спим в одной комнате. Я на «вертолёте», сестра – на диване. Днём «вертолёт» сложен и накрыт занавеской. Но от этого в комнате становится только темнее, а места почему-то не прибавляется.
Сестра не любит, когда я «роюсь» в её вещах. Но я уже давно не роюсь, там, кроме косметики, ничего интересного нет, а её драгоценные стишки в тетрадках и письма в сердечках Виталику из подъезда напротив, которые она прячет под диваном, меня не интересуют: я прописные буквы ещё не умею читать. 
Меня интересует больше, где найти клад. Мне мама рассказывала, что дедушка в нашей квартире нашёл клад – самый настоящий. Когда долбили стену, чтобы сделать туалет, то обнаружили завёрнутые в ветошь две бумажки: одна в двести рублей с портретом императрицы Екатерины, другая – в пятьсот – с портретом Петра. Мама сказала, что на эти деньги до революции можно было купить стадо коров. Зачем покупать стадо коров, она объяснить не смогла. Что с этим стадом делать? Представляете, полный двор бурёнок, объедающих виноградные листья с соседских палисадников? О, как же будет орать Валька-Черноротая! Ну уж нет! Стадо коров я покупать не буду, и даже одну корову, тоже не буду. Да, кстати, у меня есть свои деньги – целых десять тысяч! Да-да! Правда не рублей, купонов. Мне сестра на день рождения подарила. Это бумажка очень весёлого, ярко-зелёного цвета. Десять тысяч – это очень много. Я только до ста считать могу. Ну, почти могу. Иногда я лежу и думаю, что же такого купить. А сестра смеётся, говорит, дырку от бублика. Наверняка ей жалко, что отдала мне столько денег. Если я найду клад, то я их ей обязательно верну и ещё сверху миллион положу. Миллион — это ужасно много. Ах, поскорей бы клад найти!
Под полом у нас вход в катакомбы. Это такой целый лабиринт под всем городом, с богатствами и тайниками. Туда ходить не просто запрещено, а ка-те-го-ри-чес-ки запрещено, даже висит большой замок. Там наверняка бродит Минотавр. Ой, я боюсь Минотавра, это немного жутко – бредёшь по лабиринту, в руке фонарик, низкие стены, спёртый воздух, и вдруг – р-раз! – Минотавр, ам – и нету! Ему, конечно, наверняка тошно торчать годами в лабиринте, но зачем же сразу пожирать гостей? Если мне попадётся в катакомбах Минотавр, я с ним на эту тему обязательно поговорю. Главное, улыбнуться и начать разговор, тогда он и сам поймёт, как глупо и невежливо набрасываться на редких гостей. Мы с ним станем друзьями, и он поможет мне с кладом! Вот было бы здорово! Хорошо иметь в друзьях Минотавра, вот когда Лорка-ябеда дразниться снова будет, тогда Минотавр ей как даст…
Сестра приходит опять очень поздно, мама не спит, и по утрам у неё под глазами сиреневые круги, похожие на фингалы Толика Лопоухого. Он ухитрился сразу два заиметь. А вот нечего прикладывать к глазам обрезки труб, как бинокль, и бегать с налёта в стенку – только дурак такое делать будет. Да он и есть самый настоящий дурак. 
 Дружить во дворе не с кем. У меня была подруга, Сана, но в прошлом году к ним пришел в гости какой-то Высов из Раэля, и она уехала, по-моему, куда-то очень далеко, наверное, на Таирова. Я её больше никогда не увижу. Мне жутко не хочется, чтобы к нам вдруг тоже пришел этот Высов, я не хочу на Таирова. После Саны, кроме Толика Лопоухого и Лорки-ябеды моего возраста в Белом дворе никого нет. Толик Лопоухий играть в мои игры не хочет, а Лорка-ябеда постоянно болеет. Есть ещё сестры Суходолец на Чёрном дворе. Правда, мама мне туда и не разрешает ходить, но я всё равно постоянно убегаю. Ведь на Чёрном дворе как раз всё интересное и происходит! Это там был на голубятне пожар. Там умерла от наркотиков красавица Любка и были роскошные похороны с оркестром. Там выдавали замуж цыганку Эллу, тогда приехала белая карета с настоящими лошадьми, и разбрасывали конфеты и даже деньги. Там живет сумасшедшая баба Роза с клюкой и одним зубом, что поёт оперные арии. Там продают семечки и липкие петушки на палочке. Там есть сараи, на которые можно залезть и спрятаться на весь день в виноградных листьях. И, наконец, это там, в самом центре, стоит вонючий общественный туалет. Мне в него не разрешают ходить, и это понятно: какая мама с Белого двора разрешит ребёнку ходить на Чёрный двор, да ещё и в туалет со склизким полом, в дырки которого можно запросто провалиться. Покажите мне такую маму? Но сестра моя была бы наверняка рада, если бы я провалилась. Она мне сама сколько раз так говорила. Но я не провалюсь. Я больше никогда не зайду в этот туалет, и не только из-за вонищи: туда выбрасывают новорожденных котят. Я не хочу это больше видеть, и, что ещё хуже, слышать этот пронзительный писк и ужасное мяуканье мамы-кошки. Тогда я не буду спать и буду плакать всю ночь и весь день, и даже на следующую ночь. Я буду плакать, пока у меня не закончатся слёзы. А они заканчиваются, я это знаю. Мама мне врёт, говорит, это пищали крысы. Но сестры Суходолец мне сказали, что это были котята, сто-про-цен-то-во! Так и сказали. Их жирный рыжий кот Пушок оказался не котом, а беременной кошкой. Но я делаю вид, что верю маме и её крысам. Хотя и крыс мне тоже жалко. Кому будет радостно умирать в таком месте? Умирать надо в красивом месте, где-нибудь в парке, над морем, где пахнет акациями и солнцем. Нет, в этот туалет лучше не ходить, верьте большой надписи «Туалета нет» на воротах и проходите мимо.
Наша улица раньше называлась Госпитальной, из-за Еврейской больницы. Я люблю это название: «Госпитальная» намного легче выговаривается, чем «Богдана Хмельницкого». И звучит как-то уютней. Вообще-то, наш двор очень интересный. Мама говорит, что он даже знаменит, правда я не помню, чем. Может, вы уже поняли, что это не просто один двор, а два – Белый и Чёрный. Их разделяет трёхэтажный жёлтый дом с широким проходом, мы там сёстрами Суходолец играем с мячом в «козла».
Сёстры Суходолец – близнецы, одна косит на правый глаз, другая на левый. У них обеих лишаи от кота Пушка, который оказался кошкой. По вечерам их мама жжёт в блюдце клочки газеты и мажет бледные выступы желтоватой мазью, которая образуется под пеплом. Это очень удивительно, что газеты имеют такое свойство. И предусмотрительно. Заимел лишай – сжёг немного «Вечерней Одессы», помазал – и готово! С сёстрами, правда, играть скучно, они хотят в куклы и в халабуду играть, а клад искать не хотят. Иногда, под вечер, мы садимся на скамейку возле их палисадника, и я рассказываю им страшные истории, и про Минотавра тоже. Тогда к нам подсаживаются на скамью ещё пара-тройка ребят, из малолеток, и баба Вера, что петушки продаёт, выносит нам немного тыквенных семечек – от глистов! –  и тоже слушает. Иногда баба Вера перебивает и спрашивает меня, гладя по голове: «Ну как там Костя-то, здоров? Скажи, чтоб завернул к нам, поздоровался! Старых соседей забывает? Ты не забудь, передай ему!» У бабы Веры щёки в сетке лиловых ниточек-вен, и голова повязана чистым белым платком. Она улыбается, и зубы у неё золотые, но я ей не верю. 
Костя – это мой дедушка. Моя бабушка умерла, давно ещё, я совсем маленькая была, и у дедушки теперь другая жена с круглым весёлым лицом и красными волосами. Мы приходим к ним редко, на День Победы, в холодный дом на улице Космонавтов. Ничего я ему от бабы Веры не передам. Он со мной не разговаривает. Я там только ем пироги, пью вишнёвый компот и смотрю парад по телеку. Дед Костя плохо слышит, на войне его контузило, и телевизор орёт на полную громкость. Меня дед Костя не любит, всё время твердит маме одно и тоже: «Не родила пацана, дура, на рыбалку даже не с кем сходить». Я очень и очень хочу на рыбалку, но я не пацан. Это мне кажется не очень справедливым. Но я молчу.
Я вообще много молчу. Когда молчишь, тебя не замечают, и тогда можно подслушать очень интересные вещи. Я знаю, что подслушивать плохо, но я же не нарочно! Вот, например, вчера Виталик, в которого моя сестра влюблена ещё со школы и к нему в институт поступила специально, так вот этот Виталик вчера жаловался дяде Серёже, ну тому, у которого зелёный «Москвич», что взял на себя грех, учиться дальше не может и как жить с этим не знает. Я спросила у сестры, что это за грех такой у Виталика, почему он его на себя взял. А сестра только смеётся и говорит, что это он сессию завалил, вот и бросил институт. Что он завалил, я так и не поняла, но это явно что-то не очень хорошее. Сестра никому не говорит, что любит Виталика, так что вы тоже не говорите никому, она меня убьёт, если узнает, что я вам тут наболтала! 
А Виталик наверняка думает, что он сестре не пара: к нам тут недавно приезжал один её ухажёр, так их мама называет, на машине «Мерседес», стоял прямо у нас под палисадником. И вдруг крыша поднялась сама и сложилась, а потом – хлоп! – и в багажник. Такого мы ещё никогда не видели. Все соседи вышли посмотреть, а Толик Лопоухий как разинул рот, так и стоял, пока сестра с ухажёром не укатили. Я знаю, что Виталик всё это тоже видел. Но вот только больше эта машина кабрио-летта не приезжала.
Потом я слышала, как сестра своей закадычной подружке Таньке плакалась о бомбе какой-то, и ещё о чём-то непонятном. Но Лорка-ябеда мне рассказала, что видела такую же машину, без крыши, возле Привоза. Там сидела какая-то блондинка и курила очень длинную сигарету чёрного цвета. Вот как! Так что наврала сестра всё про бомбу, бомбы только на войне бывают, в фильмах, а просто не приедет больше принц на волшебной машине, не спасет её, как Рапунциль, из нашей темницы. В следующий раз, как она щипаться будет – я так ей и скажу. Рапунциль ты! Мыльный пузырь! Пуф – и поменяли тебя на блондинку с длинной сигаретой. Да ещё и чёрной в придачу. Бывает же такое! Хотя про сигарету Лорка-ябеда могла и наврать. 
Когда к сестре приходит её подруга Танька, они меня выгоняют в палисадник играть, а сами слушают музыку на магнитофоне. Одна песня очень страшная, на ней кто-то воет, вот так «ах-ах-ах-ой-ой-ой-ой-ой», прямо как Валька-Черноротая по ночам. Валька-Черноротая наша соседка. Она живёт в смежном доме, когда я ложусь спать, её слышно даже через две толстенные стены. Она долго говорит сама с собой, а потом причитает, как будто у неё что-то очень болит и ничего не помогает. Сестра говорит, что я все вру, что злей Вальки-Черноротой на всей Молдаванке бабки не сыскать. Но я не вру. Я никогда не вру. 
Но это не так уж и важно. Важно – поскорей найти клад. Тогда всё сразу станет у нас хорошо.

Берлин. Январь-Март 2019

Алексей Курилко

В поисках помощи

       Если рождение героя можно считать началом его истории, то тогда я мою историю начну с конца. Ибо теперь все, что было до этого, не имеет более для меня значения, а для вас особого интереса.
Я умер когда мне едва-едва исполнилось тридцать семь лет.
        Смерть отвратительна, страшна, печальна… Однако умереть в день своего рождения – в этом есть для меня своеобразная красота и закономерная гармония: человек родился и, буквально в тот же день, только спустя тридцать семь лет благополучно скончался.
Впрочем, в то мгновение я обо всем этом не думал.
Когда я умирал, меня обуревали весьма противоречивые чувства. Но преобладали: страх, обида и сожаление. Помню, было крайне себя жаль… и это странно. Ведь в своей смерти был в основном повинен я сам. А тем не менее – сожаление, обида… 
Обидно все таки умирать в таком относительно молодом возрасте. И это при том, что последние полтора года жизни являлись первоклассным поводом для суицида. Я серьезно. Меня беспрерывно преследовали беды и неудачи по всем фронтам: мою собаку сбила машина; рейтинг моего шоу падал стремительней, чем самооценка старого импотента; моя любимая женщина бросила меня и скоропостижно вышла замуж за какое-то ничтожество… И это еще не все. Бывшая жена и, по совместительству, змея подколодная запретила мне видеться с сыном; здоровье мое неожиданно и резко ухудшилось, а я не только не лечился, но и того хуже – вновь постепенно скатывался на самое дно наркозависимости. Мои финансы таяли и, пропорционально им, таяло число моих так называемых друзей; росли долги и чувство тревоги… Меня преследовали: бессонница и мучительные головные боли. Короче, мне было чертовски плохо. И ко всем этим бедам я еще диагностировал себе одиночество, причем в острой форме и последней степени: это когда одиноко настолько,  что даже некому поведать о своем одиночестве.
Само собой виду я не показывал. Со стороны, должно быть, казалось, будто у меня нет никаких проблем, но… чертова черная полоса так долго не меняла цвет, что я и сам с каждым прожитым днем чернел изнутри. Сперва я все возненавидел. Себя, других, жизнь, судьбу, Бога... Но на смену бессильной, опустошающей душу ненависти пришла апатия. Меня ничего не радовало, не грело, мне ничего не хотелось. Не хотелось совсем ничего, кроме покоя...
Скорая помощь у нас обычно приезжает не скоро. От одного ожидания помереть можно. Но мне не везло до последнего. Когда приехала бригада, я еще жил, хотя и находился в бессознательном состоянии. Что-то во мне продолжало цепляться за жизнь и по  дороге в больницу. И лишь в самой больнице, несмотря на все старания медработников, которые честно и добросовестно боролись за мою жалкую жизнь, мой ангел-хранитель, смертельно устав от меня и моих выкрутасов в приступе отчаянья махнул на меня рукой и отвернулся, в результате чего, сердце мое остановилось...

        Сердце мое остановилось на пять с половиной минут… О дальнейшем знаю с чужих слов.
Первый разряд тока оставил мое сердце абсолютно равнодушным.
Второй разряд, выгнув мое тело, так же сердца моего не тронул.
И только третий разряд, возможно поразив своей упрямой настойчивостью и силой электрического тока, неожиданно запустил прерванную работу моего сердечного мотора. 
Это можно было бы сравнить с перегрузкой компьютера… Но человек не компьютер… 
Когда я осознал, что произошло, я чуть не заплакал и сказал: «Видимо неудачнику даже в смерти не везет». 
Потом меня стал навещать психолог. (Так положено, раз желал себя убить, значит, с головой не всё хорошо)  Предлагал посмотреть на все это как на второй шанс… Но когда я признался ему, что в моей жизни уже была одна клиническая смерть, он не растерялся:
- Вот видите! Бог спасает вас во второй раз.
Я возразил ему почти всерьез:
- Была суббота. – говорю, – еврейский Бог не работает по субботам.
- Вы разве еврей? – искренне полюбопытствовал он.
- Боюсь, что с моим счастьем – да, я безусловно еврей.
Он обрадовался:
- Вот видите, к вам вернулось чувство юмора. Ну-с, может вы все таки готовы побеседовать со мной о том, что с вами произошло.
Но я упорно не желал говорить о том, что было. 
Дело в том, что все причины побудившие меня отравить свое сознание алкоголем и наркотой, а потом в этом невменяемом состоянии разогнав автомобиль до скорости 180 км/ч, резко свернуть с трассы, направив  машину в сторону лесополосы – все эти причины теперь перестали меня волновать… Поскольку за те пять с половиной минут пока я находился по ту сторону жизни, со мной кое-что приключилось... Нечто такое, что в корне изменило мое отношение к жизни…
Прямо классика: «Путь жизненный пройдя до половины,  я очутился в сумрачном лесу».
Хотя есть существенные отличия. В моем случае не было никакого сумрачного леса. Была широкая река и был мост через реку. Я находился посреди моста. Все казалось таким простым и ясным. Мне нужно было перейти на другую сторону реки и все мои мучения были бы прекращены. Я уже был на полпути к вечному покою, нет, даже дальше. Я прошел уже три четверти пути по мосту. Оставалось буквально шагов десять. Я уже отчетливо видел лица встречающих меня людей. Их было много...

...Их было очень много. Среди них были мои родители: отец, которого я при жизни видел крайне редко - у него была другая семья; мать, покинувшая меня еще несовершеннолетним; множество моих друзей и товарищей, ушедших в далекие девяностые совсем молодыми.
Вон Саша Шевченко, погибший совсем юным по глупости и пьяни; вон братья Юсовы, застреленные во время очередной бандитской разборки; вон Женя Джокер, которого прирезали в драке прямо на моих глазах. Помню, мы везли его в больницу, а он все повторял, истекая кровью: «К Нине.. Ребята, отвезите меня к Нине..»
- Джокер, Нина мертва. - напомнил я ему. 
Но, вероятно, он и сам помнил об этом и, тем не менее, продолжал просить нас:
        - Ребята, к Нине.. отвезите. Я к Нине хочу. 
И вот теперь он стоит рядом с Ниной, которая в свое время умерла от банального передоза. 
А вон один из моих самых лучших друзей – Андрей Каинских по кличке Каин. Во время ареста он попытался сбежать и ему почти удалось это. И с тех пор он ждал меня здесь. Мне рассказывали, что свои последние минуты он провел в горячке. Наверное, ему чудилось будто он снова маленький мальчик и играет в футбол, потому что он то и дело повторял в горячечном бреду: «Ма, мы еще не доиграли. Мы еще пол часика, пожалуйста, ма. Еще пол часика..»

Их много стояло на том берегу. Все они, конечно, считались людьми аморальными. Сплошные алкоголики, наркоманы, воры и бандиты. Но лично я знаю, что они не были плохими людьми. Я любил их. Каждый из них был по-своему дорог мне. И  все они на той стороне моста. Я уже был совсем близко, когда вдруг решил обернуться, чтобы посмотреть на противоположную сторону моста. На сторону, которую покидал...
       И я увидел, что там кто-то стоит. Всего одна единственная фигура. Я не мог рассмотреть, кто это был. Я лишь видел чей-то смутный силуэт. Но я почувствовал, что этот человек не хочет, чтобы я уходил. Не знаю, как объяснить все это, но - Бог – свидетель - я остро ощутил всем своим сердцем, что я очень нужен этому человеку. Он жив. Но он нуждается во мне, ему нужна моя помощь и я не могу сейчас уйти. Не могу. Не имею права. 
Кто был этот человек? Почему он не отпускал меня? Чем я мог помочь ему, если даже собственную жизнь я бездарно профукал? У меня не было ответов на все эти вопросы. Тем не менее, я, слегка помедлив, развернулся и, не оглядываясь на грустные лица родных и близких, но давно уже мертвых людей, решительно направился навстречу едва различимой фигуре человека, который явно остро нуждался в моей помощи.
Вот почему и каким образом я вернулся к жизни. А врачи из бригады реанимации – я вас умоляю! – они просто делали свою работу. И я благодарен им за их старания.

Выйдя из больницы, я несколько дней провел дома, в легком приступе безделья и лени. Затем, не выдержав, взял такси и отправился на свою малую родину - на Сталинку - на район где я прожил всю первую половину своей никчемной жизни. Каким-то шестым чувством я понимал, что человек, нуждающийся в моей помощи - он жив, но он не из моего нынешнего окружения. Он из прошлого. А стало быть  его нужно искать там, на районе.                                   
Весь день провел я в поисках тех, кто ещё оставался в списке живых. Список, кстати, оказался намного короче чем я рассчитывал. Ничего не попишешь. Как сказал бессмертный классик: “Иных уж нет, а те далече”. 
        Первым делом посетил парочку своих одноклассников. К счастью, они в моей помощи не нуждались, сверх того всё у них было прекрасно. Более-менее. У обоих дом, семья, работа... У одного даже любовница и он, бедняга, разрывается между любовью и долгом. Словом, вполне обыкновенная жизнь у обоих.
        Затем, я неожиданно случайно встретил Сеньку Лучко. Он как черт из табакерки, выскочил из роскошного автомобиля в сопровождении какого-то бугая, и бросился ко мне с объятиями.
Признаться, Лучка я не переваривал всегда, с детства он был придурком и ябедой, теперь он, конечно, изменился. Во всяком случае внешне. Прежде всего, я поинтересовался судьбой одного некогда ближайшего моего товарища. Спросил его о Славке Семченко.
Сенька сказал, что по одним сведениям тот мотает очередной срок, а по другим давно умер в тюремном лазарете от туберкулеза.
- Я и сам - весело и с гордостью заявил Лучок, - я и сам уже второй срок мотаю. - Он широко улыбнулся и толкнул меня в бок локтем. - Правда, не в зоне, а в стенах Верховной Рады. 
- Сравнил, - говорю, - хер с пальцем.
Мы поболтали минут десять. Хотя болтал в, основном, он. Хвастал своим положением, своим статусом, знакомствами…
        К концу разговора я уже был готов сломать ему нос. Единственное, что сдерживало меня это присутствие бугая и возможные последствия его такого близкого присутствия.
- Кого-то из наших общих знакомых видел последнее время? - спросил я. 
- Та я вообще здесь редко бываю. У меня мама сейчас болеет. За ней, конечно, присматривают, ухаживают - нанял людей. Ну, хотя бы раз в полгода я должен ее навещать, согласись... А чаще я не могу к сожалению. Сам должен понимать: вечно в делах, в разъездах, а последние две недели вообще лечился от триппера.
- Ого, кто-то осмелился нарушить твою депутатскую неприкосновенность?

- Ну, знаешь, иногда я и сам обязан быть ближе к народу. - И он снова рассмеялся, и снова толкнул меня локтем в бок. 
У него с детства была такая противная привычка, он сам шутил, сам смеялся и ещё толкал соседа локтем, как бы приглашая разделить с ним его веселье. Раньше я не позволял ему такого поведения с собой, а вот теперь вынужден терпеть. 
Правда, к финалу я всё-таки не выдержал. Я сказал: 
- Ладно, Лучок, извини конечно, но мне некогда. Пора мне.
- Куда же ты так торопишься? 
- Да так, - говорю, - есть у меня одна неотложная встреча.
- Единственная встреча, которую нельзя отложить - это смерть, дружочек. 
И вновь он заржал как идиот. И вновь попытался ткнуть меня локтем, но я схватил этот его проклятый локоть сжал со всей силы и, едва сдерживая ярость, процедил сквозь зубы: 
- Харе уже тыкать меня своей клешней, козлина!
- Ты чего? - искренне удивился Лучко и оглянулся на своего телохранителя, стоящего около нас, но на почтительном расстоянии. 
- Ничего. - ответил я успокоившись, - Просто не нравишься ты мне. Понял? И никогда не нравился. 
Лучко отступил на шаг и заметил грустно так и, надо отдать ему должное, абсолютно спокойно: 
- Как был ты психом, так и остался. Ты ведь понимаешь, мне стоит сказать лишь слово и тебя пристрелят как бешеного пса.
- Знаешь, Лучок, - устало произнес я, - пугать меня этим, все равно, что угрожать проститутке лишить ее невинности. Так что, не пошел бы ты на х**.
И он пошел... к своей роскошной машине, в сопровождении своего здорового "цербера".
Встреча эта, как и весь последующий разговор с Лучком, настолько разволновали меня, что я решил заглянуть в кабак, расположенный напротив кинотеатра “Салют”. Мне необходимо было выпить грамм пятьдесят хотя бы.
В ресторане было темновато и сыро. Я расположился за крайним столиком у окна. Подбежал шустрый, маленький официант, протянул мне меню, от которого я сразу же отказался. 
- Спасибо, - говорю, - не нужно. Принесите просто рюмку водки и стаканчик апельсинового сока. 
- Превосходный выбор! - торжественно и громко объявил официант и тут же умчался.
       И тут случилось невероятное: в ресторан вошел именно тот, о ком я расспрашивал Лучка - Семченко Слава, собственной персоной. Не только живой и здоровый, но и, как выразился один известный киногерой, даже в меру упитанный. Сперва я не поверил собственным глазам. Ведь я тоже слышал что, как минимум, лет пятнадцать он провел в местах не столь отдаленных. У него, как минимум, было пять судимостей. А тут он, представьте себе, входит в кабак, как ни в чём ни бывало. Да в таком виде, что его и не узнать. Мало того, что на нём красивый светло серый отутюженный костюмчик-тройка, так на голове еще и шляпа, а в руках Библия и какие-то рекламные "проспекты. 
Войдя, он осмотрелся и направился прямиком к моему столику. 
- Привет, братуха, - сказал он, усаживаясь напротив меня за столик, - Что творишь, чем живёшь?.. 
И всё это было произнесено таким тоном, словно мы виделись с ним буквально на днях и расстались чуть ли не намедни. А ведь после последней нашей встречи прошло семнадцать лет, в аккурат после его первой ходки. 
- Ты изменился. - заметил я. 
- Это всё просветление, братуха. Я обрел веру, прикинь. 
- Ты шутишь?
- А ты разве смеёшься? Нет, братан, я абсолютно серьезен. Я уверовал и это, гадом буду, изменило всю мою житуху. 
Оказалось, Славка не врал. Он уже второй год как завязал со своим прошлым, ходил в церковь. Причем не в традиционную, а в какую-то новую, название не помню. И в этой церкви он на весьма хорошем счету. Ему даже доверили раздавать рекламные проспекты их церкви и находить новеньких сторонников и апологетов для их церкви.
К несчастью, он покамест не особо преуспел, как я понял. Он жаловался мне, будто большинство людей не желает говорить с ним о Боге, особенно упорствуют старушки. Он так и сказал: 
-- Прикинь, братан, все эти старушенции тупо не хотят со мной базарить за Бога, - он показал мне свои татуированные руки, - Может из-за этих грёбаных наколок. Тут я лоханулся, братан. Масть сменил, а воровские перстни не свел до сих пор, потому вынужден эти кишки носить. В этом-то прикиде девяносто процентов моих наколок не видно. Ну, клешни- то не спрячешь. А может добавить перчатки, как думаешь? 
Я понял что он даже не догадывается о том, почему большинство людей не желает с ним говорить о таких довольно интимных вещах, как вера в Бога.
        Ему казалось дело в татуировках на руках (кстати, он забыл о своих веках, ведь стоило ему закрыть глаза и любой мог увидеть татуировки "РАБ" на одном веке и "МВД" на другом). На самом деле, тому, по моему скромному мнению, было два объяснения. Во первых: его взгляд - тяжёлый, острый взгляд “ласкового убийцы”. Такой взгляд не мог обмануть. По нему сразу было видно: перед вами хищник, который при любом удобном случае, если понадобится, не остановится ни перед чем, вплоть до убийства. 
А во вторых, и это главное, его манера разговора. Может он и поменялся, душевно преобразился, плюс облачился в приличный классический костюм, но вот его манера говорить и его жаргон совершенно не изменились. Кто станет вести духовные беседы с человеком, чей лексикон полностью ограничен "феней"?
Представляю, что должны были чувствовать старушки, услышав что-то наподобие: “Я дико извиняюсь, бабанька, а не хотите ли чуток со мной перетереть за Бога?” 
Я уже, было, хотел ознакомить его со своими соображениями, но тут шустрый официант принес мой заказ. 
- Водяра? - удивился Слава, - Тогда принесите мне ту же шнягу, что пьёт мой друг, только в два раза больше. 
- Столь же превосходный выбор! -  воскликнул официант и снова удалился.            
- Тебе можно пить? - спрашиваю я.
- Чё за вопрос, братан? Кто смеет запретить мне бухать? Я ведь не какой-то трехнутый монах, Слава Тебе, Господи. 
        - Но ты же теперь верующий? 
        - Причём тут вера и бухло? Одно другому не третье.
        - Мне казалось это противоречит вашим принципам, это как бы грех... Злоупотребление и всё такое.
- Чё с тобой? Да я смотрю ты вообще не шаришь в этих делах. - он снял шляпу, обнажив свой абсолютно бритый череп. И полистав Библию прочел: 
- "И сказал Иисус: “Пейте Вино - это кровь Христова”. Ну и так далее. Ну, чё -  сказал он, после прочтения цитаты - Шаркнем по одной? 
- Но только по одной. - сказал я. 
Когда мы выпили, он полюбопытствовал: 
- А с каких делов ты вообще здесь? Я тебя пару раз по ящику видел, красавелла. И у тебя вроде как всё по жизни тип-топ?  
И тут я ему поведал свою историю: как я когда-то вырвался из этого болота, как с трудом наладил свою жизнь, как потом всё начало рушиться у меня, и как я покончил с собой, разбив машину в гавно и, наконец, как во время клинической смерти мне почудилось, что кто-то остро нуждается в моей помощи. И что я ума не приложу, кто это может быть. Но, мол, что-то мне подсказывает, что этот человек из моего далёкого прошлого. Он взывает ко мне, он ждёт меня и поэтому я вернулся сюда и не знаю, кто он и где его искать. 
- Кисло, братан, - объявил Славка и показал знаками официанту повторить наш заказ. 
- Я же предупреждал,-  говорю, - по одной, мне сейчас напиваться нельзя. 
- Не напьешься, гарантирую. Доверься мне!
И мы продолжали пить и беспечно болтать, вспоминая былые, светлые деньки из нашего общего тёмного прошлого. 
Но после пятой я заявил решительно и твёрдо: 
- Всё, харэ. Я чувствую, что меня слегонца укусило!
- Стапе, не кипишуй. Идём, тогда, подымим, это чуток собьет "синьку". 
Мы вышли во дворик ресторана, отошли к углу, закурили. 
Солнце жарило вовсю и после сырости и темноты ресторана было даже приятно погреться на солнышке.
А я, признаться, когда мы закурили, офонарел. Потому как каждый из нас закурил свою сигарету, и я мгновенно учуял сладковато-едкий запах "дури". То есть, я реально закурил обыкновенную сигарету, а Слава закурил забитый “планом” косяк.
- Это что, трава? - спрашиваю, - Вообще страх потерял, среди бела дня в общественном месте?
       - Да не бзди. - отвечает, - Зато от этого выпитое попустит. Ты же сам не хотел насинячиться. 
Но я продолжал недоумевать. 
- Постой. - говорю, - Ну ладно бухло, но каким образом с точки зрения веры и религии ты объяснишь употребления марихуаны? Сам мне втирал, что вера тебя просветила, Бог наставил на путь истинный, а сам. 
Без лишних слов Слава опять стал листать Библию. 
- Что ты там ищешь? - спрашиваю. 
- Ща, подожди. Где же это место? Ща, братан, ща. А, вот! Слушай! - И глубоко затянувшись, и пару секунд подержав дым в лёгких, на выдохе выпуская дым, он севшим голосом торжественно и гордо прочел. - Вот слушай: ‘Иисус с учениками присел на траву”. Каково?! К тому же это чисто природный продукт. Никакой химии и физической зависимости. 
- Та чё ты мне лепишь! 
- Тебе надо пыхнуть, чтобы рассеять пары алкоголя.
Я сдался. А когда мы выкурили косяк, он сказал, что надо ещё выпить по бокалу пивка, чтобы дурь нас не сильно ципанула. 
А потом... потом мы оказались у него дома, где поминали всех рано ушедших товарищей и желали им Царства Небесного. 
- Да, - сказал Славка, - Хорошие пацаны давно уж на том свете. Остались ты да я. Бабам в этом смысле больше подфартило, хотя тоже есть потери. Люся Добченко повесилась, Машка уехала за границу... 
- А Ира - спросил я. 
- Какая Ира? 
- Ну, Ира Надводнюк.
- Ааа. Не, Слава Господу, с ней все в порядке. - ответил Слава. - Я недавно тетю Люду видел, так она сказала, что та жива-здорова. Правда, щас она в больнице, сознание потеряла, видимо солнце напекло. 
Вот так я узнал, что моя некогда первая любовь находится в больнице...

А ранним утром, не похмелившись ни грамма, с оглушительным колокольным звоном в башке, я уже был в больнице. Чуток суеты и расспросов и через четверть часа я знал отделение и номер палаты, где находилась Ира Надваднюк.
В четырехместной палате две койки были застелены,  а на оставшихся двух лежали две пожилые женщины. Иры тут не было.
Вероятно, подумал я, в регистратуре что-то напутали.
- Простите, дамы. Не подскажите, в какой палате лежит Ира Надваднюк? Мне сказали, что в этой, но, видимо, произошла какая-то путаница...
И тут одна из женщин, занимающая койку у окна тихим слабым голосом произнесла всего лишь одно слово: «Алешенька»... И это был ее голос. Голос, который я бы узнал из сотни тысяч других. (К тому же, никто кроме нее не называл меня Алешенькой. Да и она не так уж часто обращалась ко мне подобным образом). Ну разве такое возможно?
Я медленно приблизился к койке, чтобы тут же мгновенно отступить на шаг назад. Это произошло непроизвольно...
Просто... Господи!  Этого не может быть. Я прямо не мог в это поверить. Неужели эта исхудавшая, бледная почти белая как аспирин пожилая женщина лет шестидесяти с темными кругами вокруг тусклых бесцветных глаз, неужели она та, которую я когда-то так безумно любил?
Что сотворили с ней время и болезнь? А ведь когда-то и кажется, что только вчера, она была всегда такой улыбчивой, пышущей здоровьем красавицей с яркими изумрудными глазами и роскошной грудью. Какая невероятная перемена.
Как такое могло случится? Что за дьявольская метаморфоза?
Я отказывался верить собственным глазам. Нет, нет, нет... Это не она.
Но тут она повторила: 
- Алешенька. Ты все-таки пришел. - Ее глаза мгновенно увлажнились. - Это и вправду ты?
- Если верить документам, то это – все еще я. Но, боюсь, я давно уже не я.
Сдерживая слезы она слабо улыбнулась: 
- Как и прежде все шутишь. Так и не научился говорить серьезно.
- Отчего же. Жизнь очень многому меня научила. Например убивать себя. Постоянно и целенаправленно.
- Ооо. Ну с этим и так почти все люди отлично справляются. Все мы рано или поздно умрем.
Я приблизился и присел на краешек ее койки: 
- Конечно, ты права. Вот только как-то уж чересчур ты заторопилась.
- Считаешь? Я настолько плохо выгляжу?
- Прекрати. Ты всегда выглядела прекрасно, особенно в сравнении со мной. А я, как видишь, с годами лучше не стал. Постарел, отрастил брюшко, обрюзг, ну и так далее...
- Не думала, что ты придешь.
- А это моя фишка. Защита Лужина и моя. Поступать так, как от меня не ожидают.
- Нет, я надеялась, что ты придешь. Мне даже пару дней один и тот же сон снился: будто я зову тебя и ты будто бы услышал мои молитвы.
- Ну, считай, что сон был вещим. Потому, что я услышал твой зов, и бросил всё, хоть и был невероятно занят одним важным и неотложным делом.
- Каким?
- Ерунда.  Я умирал. Но пришлось все бросить и срочно вернуться.
- Все шутишь. – вздохнула она, а вернее – выдохнула. – Я же тебе говорила, если будешь все время шутить, люди перестанут воспринимать тебя всерьез.
- Ируся, я тебя умоляю. – я улыбнулся. – В конце концов я не рак, чтобы воспринимать меня всерьез. 
Тут я прикусил себе язык, поняв неуместность своей иронии. 
– Прости. – говорю.
— Перестань. Никто не скрывает от меня мой диагноз. А его стадию и свое плачевное положение я не только осознаю, но и ощущаю.
— Скажи, я могу что-то сделать для тебя? – спросил я.
        — Кроме того, что убить и прекратить мои мучения? Не обращай внимания, я тоже умею шутить...
        — А если честно, чем я могу тебе помочь. 
        — Всё в норме. Ты здесь, и это очень трогательно... Я хотела тебя увидеть...
        — Ты никогда не была сентиминтальной. 
        — Если говорить совсем честно, то я... Я хочу увидеть свою дочь перед тем, как... В общем, я скучаю по ней, а мать ее не приводит... Вдруг я ее больше не увижу...
— Ой, только давай не будем драматизировать.
        — Милый, ты же меня знаешь. Я всегда была реалисткой. Я прекрасно осознаю: мне остались считанные дни. Но я прошу тебя.. я знаю, ты умеешь держать слово, поэтому прошу тебя.. приведи ко мне дочь. Я хочу с ней поговорить, увидеть ее... Она сейчас с родителями, но ты же их знаешь. С тех пор, как ты их видел, они не изменились. Я с ума схожу от того, что она сейчас  с ними. Она единственное светлое существо в том кромешном аду, в котором мне приходится жить. Умоляю, найди способ привести ее сюда. Это очень важно. – она сделала попытку приподняться, но только на это у нее не хватило сил.
        — Тихо-тихо, Ирусь. Я все сделаю. Доверься мне. Я все сделаю.
       Она покорно опустила голову на подушку. Было заметно, что даже эта неудачная попытка приподняться отняла у нее немало сил.
Я, как мог, пытался скрыть свою жалость к ней. Знал, что она горда и жалость к ней сильно оскорбит ее. С другой стороны будем честны: мое сердце прямо разрывалось от жалости.
Вот мне жестокий урок. Я-то, дурак, думал, моя жизнь ужасна, жалка, ничтожна. Право слово, стыдно. Тут ведь и сравнивать нечего. На ее фоне все мои так называемые проблемы таяли, как восковые фигуры на жарком солнце. Я, считающий себя несчастным человеком без будущего; живущий без всякой цели в удручающем настоящем; с трудом сохранивший человеческий облик и порядочность; человек, разочарованный в себе и в жизни; снедаемый гордыней и частыми приступами депрессии, а так же мизантропии; смертельно уставший от существования; усталый, злой неудачник, я, неожиданно ясно, узрел насколько все может быть гораздо хуже. В конце концов я жив, здоров. А душевные муки ничто в сравнении с тем, какие боли приходится терпеть сейчас Ире. И не день, и не два. А уже несколько недель. А главное в ее случае нет никакой надежды на выздоровление. Она приговорена. А ведь без надежды в лучшее, не то что болеть, просто жить невыносимо.
        - Как живешь-то? – спросила Ира, словно желая меня отвлечь от невеселых мыслей?
- Я-то? У меня все хорошо. Свободен как ветер. Делаю, что хочу. Ну, а поскольку в последнее время я ничего не хочу, то соответственно, ничего не делаю.
- Работаешь?
- Нет. Скорее получаю удовольствие, за которое платят деньги. Так что и деньги у меня есть. Причем, столько, что даже тратить не на что.
- И это все?
- А что еще?
- Ну, когда-то ты мечтал покорить весь мир.
-  Было, помню. Тщеславие. Но, поверь, это давным-давно уже не мой грех.
- Хотел, чтобы тебя и твое имя знали все без исключения, помнишь?
- А теперь наоборот. Я хочу, чтобы мир забыл обо мне и чтобы ни одна падла меня не узнавала. И не лезла ко мне с дурацкими просьбами дать автограф, сфоткаться, еще что-то... Ненавижу. Я хочу, чтобы меня оставили в покое.
        - Уверен?
- Уж поверь. Годы меняют людей. И не только физически. Человек меняется постоянно. Привычки, гены, характер – это все, конечно, хорошо, но мы не роботы. Мы – живые люди. А все живое, естественно, в четких рамках своей сущности постоянно меняется. И эти изменения не только из-за окружения. То есть приходят не только лишь извне. Частенько работа сознания, а также подсознания – вот что меняет человека изнутри и так разительно, что иногда прямо диву даешься.
Она улыбнулась.
- Ты случайно не курнул? Что-то тебя на умняк потянуло.
Я улыбнулся в ответ.
- Ты же знаешь, я и без дури этим страдаю порой. Ладно, пойду я. Дочь я приведу. Тут можешь быть спокойна. Вы не переехали, живете же? Но, может тебе что-то еще нужно? Купить там.. не знаю.. лекарства какие-то, еды, сладости... Ты проси, не стесняйся.
- Нет-нет. Ничего не надо. Ты только приведи ко мне Алену, ладно?
- Лады, малыш, лады. Я все сделаю.
Я пожал ее холодную руку, а вот поцеловать не решился. И, спускаясь по лестнице вниз, я все думал: почему я не поцеловал ее. Ответ был. И ответ был один. И он был странен. Дело в том, что до сих пор я не мог до конца признать что эта женщина, а так же та, которую я любил – это один и тот же человек.
Разумом то я все понимал, а вот сердце отказывалось принимать этот факт. 

Я опасался: с данным Ире обещанием будут определенные проблемы, ведь дочь ее меня ни разу не видела. А бабушка Алены, тетя Люда, если помнит меня, то тем хуже. Поскольку я ей никогда не нравился: она полагала, что я дурно влияю на Иру и что именно из-за моего пагубного влияния Ира неделями не являлась домой, начала курить, выпивать, воровать и попадать во всякие соответствующие такому поведению ситуации…
Наверняка в ее вечно хмельной ум никогда не приходила элементарная мысль: на самом деле – все это происходило из-за того, что Ира ненавидела своего отчима, который при любом удобном случае пытался овладеть шестнадцатилетней девушкой. И, конечно же, ненавидела свою мать, которая так бездумно любила его и пыталась пить с ним наравне, отчего быстро спивалась и вечно спала, когда тот начинал в очередной раз атаковать неприступность своей падчерицы. Спала… Или, что хуже всего, по мнению Ируси, делала вид, что спит. А это уже гадко.
Они тогда синячили по-страшному. Прошло почти двадцать лет, если они продолжали свой образ жизни, то я удивляюсь как она (я имею в виду тетю Люду) еще оставалась в живых. Странно и обидно. Такие хлопцы отличные давно ушли, оставшись «вечно молодыми», а эта гнида столько времени пьет и ничего. Живехенькая, сука.
Где ж справедливость и куда смотрит Господь, если Он, конечно, вообще существует…
       Ну, довольно душевных терзаний и безответных вопросов. Ближе к делу.

Я напрасно боялся каких-либо осложнений. Их не было вовсе.
       Дверь в квартиру была открыта. Я спокойно вошел в этот вонючий гадюшник. Кругом царил бардак, а из-за грязи на полу самого пола не было даже видно.
       На кухне сидел какой-то мужик, абсолютно голый. Пил пиво из пластиковой бутылки и разговаривал с невидимым собеседником. Он говорил: 
- Не морочь мне голову, парень. Ты совсем еще юн, чтобы это понять. - Он стукнул кулаком по столу и крикнул, вздувая жилы на шее, - и не смей со мной спорить, щенок, а то так влуплю, что голова в трусы упадет! - Он резко изменился, повеселел, засмеялся: - Да и как можно спорить с элементарными вещами, ведь в этом вопросе все бабы одинаковы. Им, запомни парень, хотя бы раз в месяц нужен секс, а если нет секса, то тогда им нужен скандал. А есть такие ненасытные особи, так таким нужно и то, и другое: сперва скандал, а потом примирительный секс. А в идеале вообще - секс со скандалом. Двойной, так сказать, кайф, небось, получают. Понял парень…
Меня голый мужик не замечал, был полностью увлечен нравоучительной беседой с невидимым мне парнем. Поэтому я не стал мешать их интеллектуальному общению…
Прошел в большую проходную комнату, вероятно, когда-то созданную быть гостинной. В ней работал телевизор, стоящий у дивана, на котором спала тётя Люда, в обнимку с каким-то небритым мужчиной, одетым в униформу метростроителя...
Помимо дивана и телевизора в комнате мебели больше не наблюдалось. Всё оставшееся помещение было завалено какими-то старыми вещами, лохмотьями, пустой стеклотарой и картонными коробками… Всё это вероятно было принесено с разных помоек и мусорных контейнеров. Запах, конечно же, стоял соответствующий. 
Я пересек это захламленное помещение и вошел в маленькую самую дальнюю комнатку. Там на полу лежал грязный матрас, укрытый рваными лохмотьями, а на нём сидела в мятой пижаме маленькая худенькая девочка лет семи. По всей вероятности это и была Алёна. 
Алёна убаюкивала большую весьма реалистично сделанную куклу, запеленутую в грязное полотенце.
Я присел перед Алёной на корточки.
- Подскажи-ка мне, красавица, кто из вас двоих Алёна? 
- Я, - шепотом ответила Алёна вполне серьезно, - А ее зовут Милашка, только тссс. Я ее еле-еле уложила, не хочет она днём спать, уж такая упрямая, а ещё капризуля, вот. 
- Но, а ты-то, - говорю, - наверняка не такая. Ты, наверное, слушаешь маму? 
- Да, но мамы сейчас нет. Она упала в обморок и ее отвезли в больницу, на лечение, вот. 
- А хочешь навестить маму? 
- Бабушка обещала, но она сама сейчас болеет. Она отвезет меня, когда отдохнет и у неё спухнут ноги, вот. 
- А я бы смог отвести тебя прямо сейчас. - говорю. 
- Но, вот, мама не разрешает мне даже говорить с незнакомыми, вот. 
- И правильно. - говорю, - Но, видишь ли в чём дело, я как раз старый знакомый твоей мамы и знал её ещё когда она была совсем маленькой. 
- Как Милашка? - спросила Алёна. 
- Ну, почти что. И чтобы уж совсем соблюсти с тобой все формальности давай познакомимся? Тебя, насколько я знаю, зовут Алёна. Правильно? 
Алена кивнула.
        - А меня друзья всегда звали Лёхой или Артистом. 
Алёна доверчиво мне улыбнулась. 
- А мы с мамой видели тебя по телевизору. 
- Правда? 
- Да, видели в очень смешной пресмешной программе. 
- Тебе было смешно? 
- Очень. - ответила грустно Алёна. - А вот мама всякий раз плакала. 
- Хм, - растерялся я. - Бывает. Юмористические передачи, знаешь ли, способны вызывать совершенно разные эмоции. Ладно, давай сделаем так, ты сейчас одеваешься в самое красивое и мы отправляемся к маме, а я пока вызову такси. 
       Я достал с кармана мобильный. 
А мы можем взять Милашку? Она тоже за ней скучает.
Кто по ком? 
Что? - не поняла Алена.
Я спрашиваю, кто по ком?.. Да ладно, это так, не важно... Собирайся скорей. Мама очень нас ждет.
Всё оказалось проще простого. 
Когда мы уходили голый мужик продолжал общение с воображаемым собеседником, метростроевец продолжал спать и только тётя Люда, когда мы с Алёной проходили мимо расплющила с трудом глаза и сиплым голосом строго спросила: 
- Кто такой?
- Спокойно, - говорю, - Спим дальше, я друг. 
Она закатила глаза, пытаясь переварить полученную информацию. Затем снова попыталась сфокусировать свой пьяный сонный взгляд на мне. 
- И кууда? - спросила она. 
- Все хорошо, - отвечаю. - Мы буквально туда и обратно. 
Тётя Люда устав держать неподъемные веки, с облегчением закрыла глаза и уже сквозь сон пьяно пробормотала: “Ровно в десять домой”. 
- Всенепременно, - говорю. 

...На сей раз раз Ира в палате была одна, соседка отсутствовала. 
- Нас уже не хотели пускать, - говорю, - Но мы прорвались.
       Алена бросилась к маме. Как Ира не старалась, не смогла сдержать нахлынувших слез. 
- Девочка моя, - повторяла она, - доченька моя... 
- Ирина - забеспокоился я, так как меня испугало одно предположение, - А где твоя соседка? Надеюсь она вернется или ее куда-то увезли безвозвратно?  
- Сплюнь, она пошла ужинать. 
- А ты почему не идешь, тебе нужно хорошо питаться. 
- Да, мама - неожиданно по взрослому поддержала меня Алёна. - Если хочешь побыстрее выздороветь, ты обязана много кушать, особенно витамины, чтобы у тебя были силы.
- О, моя заботливая дочурочка, - умилившись сказала Ирина. 
Я скривился: 
- “дочурочка” - ужасное слово, очень похоже на другое неуместное и обидное, а особенно для такой умной девочки. "Дочурочка"... 
Ира улыбнулась, прижала к себе дочь и, прикрыв ей уши руками, спросила: 
- Леша, ты что с ума сошел? 
- В смысле - спросил я? 
- Почему она в новогоднем костюме снежинки? 
Я пожал плечами:
- А что я мог сделать, я попросил ее надеть что-то самое красивое, ведь мы шли навстречу к маме, а маме должно быть приятно, что у неё самая красивая девочка на свете. 
Ира отстранила Алену от себя, осмотрела внимательно и довольная её видом в полном восхищение призналась:
- Алечка, хочешь открою тебе один секрет?
 Алена кивнула и мама сказала: 
- Ты у меня самая красивая девочка на свете.
- Правда? - засияла Алена. 
       Ира взглянула на меня в немой просьбе прийти на помощь, и я поддержал ее:
Конечно, ты очень красивая. Кстати, мама в твоем возрасте была столь же прекрасна. 
Ира и Алена рассмеялись счастливые и довольные моими словами. 
- К тому же, - добавил я, - Ты единственная живая снежинка посреди этого жаркого лета. 
И они вновь рассмеялись. 
- А хочешь я открою тебе еще один большой секрет? - спросила Ира дочку и, когда та с нетерпением кивнула, заявила: - Алечка, ты давно меня уже об этом спрашивала. Тебе ведь нравятся Леша? Да? Так вот, милая - это твой папа. 
В палате повисла тяжёлая, полная звенящей энергии, тишина. 
Я был обескуражен и, наверное, впервые в жизни не мог найти что на это сказать. 
Алена растерянная, но счастливая смотрела на меня во все глаза и чего-то ждала, также на меня был устремлён другой, полный мольбы, взгляд Ирины...
Прошла минута или же целая вечность, тут мне сложно сказать...
Лишь только Алёна покинула палату я задал Ире короткий, но весьма красноречивый вопрос: 
- Ну и? 
- И всё. 
- Нет, не всё! Что это было? - спрашиваю. -  Мы не виделись около двадцати лет... Алёна быть моей дочерью не может. 
- Может - устало ответила Ира. - Если конечно ты захочешь. 
Я слегка опешил от всего этого.
- Но ведь она не моя дочь. 
- А я не говорила будто она твоя дочь. 
 - Разве? А мне показалось...
  - Точно-точно, всё верно, но я не говорила, будто она твоя дочь,  я ей сказала, что ты ее отец. 
- Ты обманула ее. 
Ира подняла глаза и устремила свой взгляд на меня. 
- Обманула... да, обманула, это мой грех. Но ты способен мою ложь сделать правдой. Ты же видел в каких условиях она живет? Что станет с ней
после того как я... ну, после того как я...
-  Не смей, -  выкрикнул я, - не смей манипулировать мной своей смертью. Тебе не пробить меня на жалость. Я сволочь, циник и подонок! Ясно! И таким между прочим сделала меня ты. Да! Это ты когда-то очень давно предложила мне первый укол, а я боясь прослыть трусом по глупости своей смело протянул руку навстречу игле! Это ты подбивала меня на преступления лишь бы у нас были деньги на так называемую весёлую жизнь. Это ты вскружила мне голову, но как только из тюряги вышел твой Витя, то бросила меня в тот же день не задумываясь и ничего не объясняя. Да, ты была моей первой любовью. Однако это не мешает мне помнить и понимать что это ты, ещё тогда в юности сломала мне всю мою жизнь заранее  и наперёд. Поэтому! Даже не надейся что я взвалю на себя твою ношу. Потому что я и о себе не в силах позаботиться, какой уж тут ребёнок? 
Я успокоился и понизив тон добавил: 
- Мне очень жаль, что с тобой произошла такая беда, но, будем честны,  вероятно, ты заслужила такую ужасную участь. Алене будет нелегко, но тебе нужно было побеспокоиться о ней заранее. Так что прости... Я не герой из романтического кино... Ясно?  
Ира слушала, потупив взор, молчала... 
Вошла Алёна: 
- Мам, я принесла тебе чай. 
- Это так приятно, Алечка, спасибо тебе. За все. - Она бросила беглый взгляд в мою сторону. - Я должна была попытаться, ты был моей последней надеждой. Извини...
- Ничего, - буркнул я, - всё в порядке.
На душе у меня скребли кошки, но я оставался непреклонен. 
Какого черта я должен чувствовать себя виноватым по отношению к ней? Только потому что у неё рак и она умирает... И потому что когда-то я любил её?.. А так же потому что я не привык жертвовать собой ради других? Все верно... Всё правильно...

...Когда мы с Аленой вышли из больницы и сели в такси, она тихо чтобы не услышал водитель, спросила меня: 
- А ты и вправду много лет служил разведчиком? 
- Это мама тебе такое рассказывала? 
Алена кивнула. 
Я тоже понизил голос до шепота. 
- Конечно правда, только смотри никому не говори - это тайна. 
- И тебе опять нужно возвращаться заграницу? 
Я усмехнулся. 
- Нет, теперь я никогда тебя не оставлю. Моя служба окончена. Я теперь буду с тобой всегда...

Владимир Лидский
 
Вровень с Богом

… и тогда Макс ударил меня, — отведя руку в сторону, примерившись, приноровившись, тяжёлой ладонью ударил меня, — изо всех сил, с оттяжкой, по-настоящему, с большим чувством ударил, но то был удар не мужской, — не короткий злобный тычок, каким по обыкновению пользуются боксёры, желающие уложить противника, а нейтральный, будничностью своей отсылающий к брошенному мимоходом ругательству, — он хотел разозлить, распалить; я упал; рука его была тяжела; хорошо помню её — крупная, красная рука с рыжеватыми волосками на пальцах; сам он был мелок, но руки имел большие; выходя на ринг, становился в смешную стойку, надёжность которой всегда вызывала сомнение противника, — то был небольшого роста крепыш с неразвитым торсом, бодливым лбом и горящими злобой глазами, — мелкий, невзрачный, похожий на школьника, — кулаки его, спрятанные в перчатки, соперник не видел и — обманывался, — кулаки были главными аргументами Макса… младший брат отца, мой дорогой дядя Макс дал мне понятие судьбы и вчерне набросал схему мира, согласно которой доминантный самец не может быть миротворцем, ибо он всегда на войне: не подставляй щёку, щенок, щегол, — говорил он, — не ставь себя в щекотливое положение, не щебечи под врагом, как шлюха, не шепчи проклятия, — просто бей! — на ринге ему вышибли зубы, и он пришепётывал, пока не обзавёлся стальными фиксами, которые были весьма уважаемы среди уголовной шушеры Крестовского рынка; мне было десять лет, ему —  семнадцать, и в составе юношеской сборной Москвы он уже два года торжествовал на рингах столицы, — воля к победе была у него животной; мама его, моя бабушка, время от времени пыталась влиять на младшого, жалостливо причитая иной раз: побереги голову, Максим, она у тебя одна, новая не взрастёт… ведь тебя, сынок, поди, и по голове бьют? — а ты, мама, — отвечал Макс, — много ли голову берегла, когда у Махно красных рубала? — тсс-с-с, сынок, — делала круглые глаза бабушка, — Господь с тобой! — и оглядывалась по сторонам, хотя в комнате кроме него и меня никого не было; мы жили в Первом Крестовском переулке, в древнем бревенчатом доме, оставшемся, кажется, с самодержавных времён, — дом-корабль, дом-призрак, дом-ковчег был разделён на каютки, населённые коммунальными персонажами, таинственными и тёмными осколками прошлого: слева от нас жил бывший нэпман Трапезников, чудом уцелевший в катаклизмах эпохи, —  нищий, безумный, зимой и летом ходивший в махровом халате, усыпанном разноцветными латками; этот убогий в середине двадцатых торговал мясом на рынке и был ненадёжный частник, — по его смерть милиционеры нашли в вентиляционной трубе дома пачку купюр в двадцать пять червонцев 1922 года; ежели известный Плюшкин был прорехой на человечестве, то Трапезников был несомненной карикатурой на прореху; другая карикатура проживала справа, но если Трапезников выглядел карикатурой нелепой, то Вова Антрацит был карикатурой страшной, — я боялся его пуще сглаза, ведь Вова походил на животное и пах, как животное, — был чёрен, вихраст и имел зверское выражение лица; в роду его явно потоптались цыгане; в узкий коридор коммуналки он ходил голым, и, ежели я встречал его, — зажмуривался от ужаса и старался улизнуть в свою комнату, — грудь Вовы, спина, руки и ноги были испещрены замысловатыми синими рисунками, пробивавшимися сквозь шерсть; он был похож на гориллу: могучий, весь в мускулах, с огромными кулаками и чудовищным членом, — Вова не стеснялся ни бабушку, ни ментов, приходивших иной раз проведать клиента, и даже на кухню ходил в чём мать родила; бабушка его, впрочем, мало боялась и только говорила иной раз деду: а ну как прижмёт меня Вова в тихом углу… что делать станешь, Ёня? — на что дед неизменно цедил: за-а-арэжу! и цыкал зубом, — меня это забавляло, потому что я думал по малолетству: Вова прижмёт бабушку своей тушей да раздавит, — сказочные мотивы были в этих фантазиях, но теперь, спустя пятьдесят лет, я полагаю, что Вова был и не человек, а лишь недочеловек; слухи про него ходили такие: три ходки и семь трупов за душой, чему я сегодня очень верю; как-то раз Вова увлёк меня в свою берлогу, и я гипнотически пошёл, — в комнате, достав из дивана наборную финку, он дал её мне и сказал: хочешь кого-нибудь убить? — я злобно ощерился и ответил: тебя! — тогда я сожру твоё сердце, — сказал он и, ухватив меня за штаны, привлёк к себе, но я вырвался и, вопя, ринулся в коридор… что он сделал? — грозно спросила бабушка, когда я вломился к ней в поту, слезах и соплях, — ничего! — крикнул я, — ничего не сделал! — а ведь мог! — с чувством сказала бабушка, доставая из секретного сервантного ящика доисторический ремингтон с гранёным стволом, латунным курком и блестящим барабаном, громоздкий, но внушительный аргумент, сохранённый под страхом смерти с баснословных  времён Гражданской войны, — убью его, — бесцветно сказала бабушка, — не надо! — заорал я, — он ничего не сделал! — никто из соседей не знал об оружии, но каждый хорошо знал иное: рука бабушки не дрогнет в случае угрозы семье, как, впрочем, и рука деда, тихого, незаметного продавца газет, тщательно скрывавшего своё прошлое и даже на Девятое мая не надевавшего орденов; дед был моей легендой, а внутри семьи с протовремён сложилась о нём целая сага, первым эпизодом которой было явление его на Крестовском: в двадцать пятом году, приехав из Лиды, привёз он с собой два чемодана — один с деньгами, собранными в растрёпанные и перевязанные шерстяной ниткой пачки, другой — с шоколадом  «Херши», плитки которого были сложены одна в одну, и чемодан пах, по словам бабушки, Африкой и колониальным загаром… шоколад был сокровищем и — динамитом, ибо Совдепия считала его буржуазной отрыжкой, — выпускался он в мизерных дозах у Эйнема, давно уже и бесповоротно отжатого  новою властью, —  оба чемодана были опасны; дед был романтик, идеалист, но родился в плохое время, не сулившее ему судьбы, — несмотря на подвиги во время  Гражданской, а то и благодаря им, он должен был бояться Советов, бежать их, но он не боялся, а хитро выискивал ходы и — находил, — одним из таких ходов была Лида, откуда он иногда являлся в Москву; какое-то время дед жил на Крестовском, ставшем уже после войны родовым гнездом, а потом… потом началась биография, хотя лучше б сказать — продолжилась, ведь о его прежней жизни в Лиде и о его кликухе — Лидский Робин Гуд никто в те годы ничего не знал… об этом, впрочем, в другое время и в другом месте, а пока: дед с бабушкой, бесцветные, неприметные советские обыватели, имевшие гигантский жизненный опыт, обладавшие смёткой, хитростью, изворотливостью и способностью выживания в любых условиях, миновавшие силки чисток, прошедшие Гражданскую и Отечественную, — способны были за себя постоять, за осторожным (острожным) словом в карман не лезли, где надо, могли применить силу, и порой одним взглядом ставили зарвавшегося оппонента на место, — не таковы были их дети, старший, отец мой, и младший — дядя Максим, которых все дёргали, обижали, дразнили за какие-то неуловимые отличия от общей массы послевоенной шпаны; они и сами были шпаной, но — домашней; шестидесятые ещё оставались эрой шпаны, помнившей амнистии поздних пятидесятых, а район Крестовских переулков и Переяславских улиц всегда считался не самым благополучным, — рядом была воровская Марьина Роща с её хатами и малинами, наводнённый карманниками Савёловский, рядом, в конце концов, был Крестовский рынок, рассадник мелкого жулья и люмпенов; Макс хотел туда, в этот рассадник, — его били в школе, а он мечтал стать во главе дворовой шайки, — видно, кровь отца, Лидского Робин Гуда не давала ему сна, толкая на путь аферистов и разбойников; он любил книгу, не расставался с книгой, всякую минуту читая и таская книгу с собой — везде и при любых обстоятельствах, — он клал книгу за пояс, носил за пазухой и в большом кармане, специально для этой цели пришитом мамой к подкладке бушлата, — его били за книгу, задумчивость и пытливый взгляд, а ещё — за умение излагать свои мысли и особое мнение по всем вопросам подросткового бытия; его били — он терпел, его унижали — он молчал, а ежели не молчал, ловил вдогонку новых кренделей, — обиды копились, и однажды он сказал: ша! — он сказал ша! и пошёл в боксёрскую школу, где из него посредством выбивания мозга быстро сделали чемпиона; на ринге он терял хладнокровие, зверел, — глаза его краснели, с губ капала слюна, он прыгал по рингу, как мячик пинг-понга, скользил, как линь, приседая, дразнил противника и в конце концов точным ударом сбивал с ног, — удар его был незаметен и длился доли секунды, то был молниеносный тычок, резкий, краткий, почти смертельный, — он всегда побеждал и двор это знал, двор присвоил ему кличку Хук, — двор стал бояться его, — прошёл год, и Макс мог возглавить крестовских, но уже не хотел,  всё сгорело в нём, он мечтал лишь побед на ринге — не более того, — обиду на жизнь вымещал он теперь на ничего не подозревавшем противнике, наивно полагавшим: бокс — это спорт, что Макс категорически отрицал: спорт для него был полем битвы, просившей крови, утверждения и вечных побед, ибо любое сражение полагает кровь главным атрибутом триумфа, — сначала кровь, а только потом — трофеи, ограбление города и взятие женщин, — я слышал, как Макс сказал тренеру однажды: я хочу стать наравне с Богом, я хочу подняться до Бога… он сидел по окончании боя — избитый, с кровоточащей бровью, с залитым соплями подбородком и твердил: я хочу подняться до Бога, я хочу подняться до Бога… он победил, но был недоволен победой, ибо хотел большего: распорядиться жизнью противника, как делали это  гладиаторы, сражавшиеся за жизнь; спустя девять лет, на закате спортивной карьеры он говорил мне: ты должен тянуться, чтобы достать Бога, ты должен быть Богом, воплощать Его, а для этого нужно стать над людьми, овладеть толпой, взять власть и повелевать, — сделать это можно силой… ты способен понять? грубой, неразмышляющей, циничной силой, — нет, — сказал я тогда, — ошибаешься, Макс, — вряд ли ты овладеешь миром, отправив в нокаут пяток соперников… а потом? десяти лет я не думал, может быть, и почти не думал, не умея осмыслить то, что происходит вокруг, я слушал инстинкт, но вот на Крестовском явился Костыль, которому было пятнадцать, — пришёл с малолетки, где чалился за гоп-стоп, — родился он в зоне, да и вернулся спустя годы, можно сказать, в альма-матерь, — в широком, разумеется, смысле; то был разбитной малый с лёгкой дебильностью на лице, миловидный, однако с тупым выражением бычьих глаз, носивший пшеничный чуб и щеголявший в широких штанах, растянутой майке и спинжаке, надетом поверх майки, на голове была у него восьмиклинка, а на ногах — тёртые кирзачи; он хромал, видно, за хромоту и получил кличку; прибыв, Костыль твёрдо взял Крестовские и Переяславские в кулак, вся местная шпана стала под его руку, и уж обыватели не совались без необходимости в подворотню, соединявшую район переулков с выходом на Проспект, который по старинке звали Первой Мещанской, — но я совался, потому что Крестовские были моим районом, и я любил в этом районе всё — и краснокирпичную школу в монументальном сталинском стиле, и шумный рынок с летним обилием зелени, чернявыми продавцами и шумящим рядом вестибюлем метро, любил церковь в конце Второго Крестовского, к которой приходил иной раз и стоял возле, трепеща, но стесняясь зайти вовнутрь… мой район! я ходил везде, подворотня же, которую облюбовал Костыль, была моей подворотней, — лет с пяти я торчал там днями, играя в пристенок, в ножички или слушая гитару, нещадно терзаемую дворовыми музыкантами, я знал в подворотне каждый кирпич, каждый скол и даже помнил в сухое лето конфигурацию осенней лужи, всякий октябрь натекавшей сюда извне… я шёл мимо подворотни, Костыль стоял под её сводом, внимательно следя за мной, в полумраке прохода толпились дворовые… я шёл за хлебом, мне пофигу была подворотня, но Костыль хотел меня и сказал: ком цу мир, пацан! — я остановился… ты, ты! — сказал Костыль, — не понял, да? сюда ползи, говорю! — это брат Хука, — сказал кто-то из дворовых, потому что дворовые считали Макса моим старшим братом, — и чё? — с вызовом бросил Костыль, — кого это дерёт?.. ком цу мир, я сказал! — и поманил меня пальцем; подойдя, я демонстративно сунул руки в карманы шаровар и смело посмотрел в глаза Костыля; ты кто? — спросил Костыль, — с какой целью интересуешься? — следуя дворовым правилам и игнорируя спрос, сказал я, — ты чё борзый такой? — удивился Костыль, — дай закурить! — опять игнорируя спрос, сказал я, и Костыль машинально полез в карман, — достав початую пачку «Беломора», стряхнул сигарету с угловой дырочки и протянул мне; впервые в жизни я закурил: втянул дым и запнулся, — кашлял долго, надсадно, покраснев мордой и ощущая жжение в бронхах, — Костыль смотрел на меня, лицо его изменялось и вот явилось в нём выражение брезгливости, злости и чего-то ещё, не подвластного описанию: рука его мелькнула передо мной, и в темноте померкшей вмиг подворотни я увидел снопы разноцветных искр! он ударил меня! — выставив кулаки, я ринулся на него, но он снова ударил, и опять искры засыпали мне глаза… эй, Костыль, — услышал я во мраке сознания, — это брат Хука… домой я пришёл в крови и с фингалом под глазом, бабушка охала, отмывая меня, дед ухмылялся, а Макс, взбодрившись крепким словцом, вцепился в плечо и потащил меня в подворотню; Костыль ожидал нас… мы подошли, Макс толкнул меня и грубо сказал: бей! — тот сложил руки, прилип к стене, плюнул, осклабился… бей, — повторил Макс, — размажь его! — нет, — сказал я, — не хочу, — а я говорю: бей! — мне не было страшно, но, глядя на Костыля, я чувствовал омерзение и гадливость, словно мне предстояло хлопнуть личинку жука… я стоял, глядя вниз: у стены маячили кирзачи врага… вокруг сор, камни, битый кирпич; я стоял… мир гудел, рот был полон тошнотворного вкуса… ну! — встряхнул меня Макс, — я сказал: бей! — нет! — крикнул я, и тогда Макс ударил меня, — отведя руку в сторону, примерившись, приноровившись, тяжёлой ладонью ударил меня, — изо всех сил, с оттяжкой, по-настоящему, с большим чувством ударил, но то был удар не мужской, — не короткий злобный тычок, каким по обыкновению пользуются боксёры, желающие уложить противника, а нейтральный, будничностью своей отсылающий к брошенному мимоходом ругательству, — он хотел разозлить, распалить; я упал; рука его была тяжела, но, поднявшись, я ринулся к Максу и изо всех сил принялся молотить его; подворотня притихла; Макс подвинул меня, расправил плечи и, подойдя к Костылю, врезал ему пудовым кулаком, — Костыль въехал головой в стену, обмяк; Макс взял меня за плечо и повёл домой… я не верил миру, мир плевал мне в глаза, изводил меня, глумливо похохатывая при этом, и цинизм мира был очевиден, я не принимал этот мир… я не спал по ночам и всё думал: как так? отчего человек ненавидит человека? но то был только пролог, — спустя пару дней я уверился в справедливости мира, который был, есть и будет в вечном противоречии с самим собой, потому что иначе не может быть: в несправедливости и есть его парадоксальная справедливость… днём меня вызвали дружки и повели в подворотню, — вождь района хотел свидеться со мной; дед был в киоске у «Рижской», бабушка — на Крестовском рынке, Макс уехал накануне на сборы; в том же месте и, кажется, в прежней позе, стоял у стены Костыль и снисходительно смотрел на меня, — лицо его было одним сплошным синяком; подойди, — ласково сказал он, — я подошёл; ты хороший мальчик, — сказал Костыль, — уважаю таких, как ты, — я молчал, думая, что Костыль решил примириться; для чего привёл брата? — неожиданно бросил он, — не приводил я, — успел сказать я и получил удар в челюсть… меня подхватили и держали с обеих сторон, а Костыль бил, точно и чётко… подворотня уже плыла надо мной, но, повернув голову, я ещё успел краем глаза схватить движение Костыля: он сунулся в голенище и достал оттуда кастет, блеснувший в отражении дня, — мгновенье спустя я потерял сознание, — тут — хороший монтажный стык: в новом кадре вижу себя с окровавленной рожей и с бабушкиным ремингтоном в руках… я бегу пустынным Крестовским и вышедшая с Малой Переяславской старушка крестится, увидев меня… не надо пугаться! — проносится в голове, — что страшного может быть во мне? — револьвер хранился у нас в серванте, в тайном ящике и, конечно, не был заряжен, — патроны его прятались в «Зингере» среди пуговиц и ниток с иголками, и вот ко мне возвращается предыдущий кадр: я роюсь в недрах машинки, и кровь с моего лба капает на его чугунный остов… найдя два патрона, выуживаю их из пуговиц и с трудом вкладываю в узкие каморы тяжёлого ремингтона… сдохни, — говорю я вождю Крестовских и медленно навожу на него тяжёлый ствол, — ха-ха, — говорит Костыль, — игрушку в «Детском мире» купил? — не отвечая, я опускаю ствол в ноги врагу и жму на тугой курок… гремит выстрел, и свод подворотни обрушивает на нас отражённый звук… стой… стой, гадёныш, — говорит Костыль, машинально вздымая руку, словно пытаясь отгородиться от меня, — стой… но я ставлю ствол против его лица и снова жму на курок… муть застилает глаза, я пытаюсь поймать бледный лоб Костыля… мир множится, плывёт, наползает, — не в силах терпеть его, я опускаю веки и… пуля сносит врагу левое ухо, я вижу: кровь заливает шею… схватив голову, он качается, как тростник на ветру, воет и… падает к моим ногам… сдохни, — снова шепчу я и ещё раз жму на курок, но лишь щелчок слышится под сводами подворотни, я нажимаю ещё, ещё и ещё, но… было же два патрона, два патрона, два только патрона… я не стал вровень с Богом, я плакал — обида, несправедливость душили меня, Бог бы не плакал, Бог справедливо решил бы — быть иль не быть сему человечку, Бог — это Бог, а я… я не должен был хватать револьвер, не мне же судить… или мне? я должен был подставить другую щёку? меня травили, меня унижали, меня избивали… я должен был простить? я всегда должен прощать? а как же возмездие? н-е-е-ет, это не Богово, это моё, собственное моё дело: мне, мне отмщение и аз воздам! можно ли смиряться со злом, потакая ему? можно ли смирением множить его? — меня никто не выдал, а ремингтон дед отвёз в Большие Вязёмы и закопал в местном лесу, поставив для памяти вешку, — мало ли пригодится грозный друг? — дед после войны опасался всего, — ему и без револьвера  пытались пришить участие в сионистском подполье за партизанские подвиги в отряде легендарного Тувьи Бельского, — Налибокская пуща по сей день помнит его; зачем деду проблемы, до кучи созданные внучком? — всё вышло шито-крыто: Костыль ещё года два тормозил на гоп-стоп совслужащих и домохозяек, пока не загремел куда надо и где его в середине срока поставили на ножи, — Бог шельму метит! а эта шельма была помечена загодя, и вот же оно, истинное возмездие! ибо всё в жизни идёт чередом, — Максу за годы на ринге отшибли мозги, и он хоть и был вровень с Богом, занимая почётное во всех смыслах место, но всё же стал со временем на своё, назначенное ему судьбой, — занимался фарцовкой, гонял рыжьё, перепродавал авто, но в восьмидесятые сник: страдая головной болью, устроился библиотекарем в библиотеку района, сидел за конторкой и всё свободное время читал, а я… спустя полвека и уже одной ногой на пути к Богу, хорошо вижу тот путь: он только условно путь, ибо это степь или подходящая к границе степи сухая полупустыня с её суккулентами и кустами эфедры, испускающими в знойное небо тяжёлые испарения… ноги мои тонут в песке, в зарослях типчака и мятлика снуют ящерки… передо мной горизонт, и над ним желтеет полоска зари, — мне туда, мне скоро туда… я кладу руку на одеяло, и рука встречается с книгой, читанной перед сном… не мстите, возлюбленные,— писано там, — дайте место гневу Божию, и я снова закрываю глаза, чтобы увидеть кусты эфедры, волнистый песок и жёлтую полоску над горизонтом… 

                                          Виталий Лозович

ГОЛУБОЙ ЛЁД ХАЛЬМЕР-ТО,
или
РЫЖИЙ ВОЛК
     
                                      Хальмер (ненецкий) — покойник,   						умерший человек; То (ненец.) — озеро.
					Хальмер-То — озеро мёртвых.

      Жила была у Пашки Стрельнова во дворе огромная рыжая псина дамского полу. Жила да жила, как вдруг в один осенний день замотала мордой ночью в ошейнике, задёргалась вся так, что будку сдвинула десятипудовую, да и выскочила прочь... Видели в посёлке, как эта рыжая псина бежала рядом с волком. Причём не просто бежала, а заигрывала с ним так, как может только сука последняя и заигрывать с кобелём. Такое происходит, когда волчья порода испытывает трудности в потомстве, когда в округе остаются лишь волки-одиночки.
А месяца через три собака вернулась и очень быстро родила одного щенка. Когда Пашка Стрельнов щенка увидел, то с губ сорвалось:
— Волк... мать твою, волк!
     Волк и в самом деле был волк, точнее волчица — серая, зубатая, кусачая, морда узкая, глаза умные, хвост паскудный, смотреть тошно.
Но росла волчица очень ласковой, верной, можно даже сказать приставучей собакой. Без Пашки никуда не ходила, жила на крыльце, на будку смотрела с презрением. Однажды, когда «девочке» уже был год и по волчьим законам это был переярок, Пашка попытался одеть на неё ошейник с поводком, чтобы сходить в районный центр. Маша —так назвали щенка — дважды куснула поводок и тот лопнул на две части. Маша посмотрела на хозяина и полезла мордой между колен хозяина ласкаться, чтоб погладил. Пашка погладил, посадил Машу в свою старую «Ниву», погрозил пальцем и сказал:
— Чтоб мне ни звука!
     Сказал просто так, Маша все равно лаять не умела — волчья порода. Гордился Пашка Стрельнов своей Машей неимоверно и любил безмерно.
   … Мать Машки опять исчезла и больше так и не появилась. Говорили, что где-то за сотни вёрст южнее кто-то вроде как видел в волчьей стае рыжую волчицу, больше похожую на собаку.
К февралю исчезла и Машка. Пашка погоревал да и успокоился, поминая, что всё же Машка не собака, а полуволчица. А к лету Машка вдруг вернулась, да не просто, а с двумя щенками. Один — абсолютно серый как мать, а второй с яркой подпалиной на шее и груди. Пашка и не удивился, и не забеспокоился. «Собаки всё же в них больше, — решил он, — раз домой тянет». Прожила Машка со своими щенками у Стрельновых до осени. Питалась как обычная собака, щенков к той же пище приучала. Щенки не тявкали, воду не лакали, а тянули сквозь зубы, которые показывали всему двору ежедневно, так ни с кем и не сдружившись. Регулярно заходили в тёплый сарай, который Пашка называл загоном, и где у него держались овцы, гуси, куры и две свиньи, там нюхали осторожно воздух и при первой же опасности (гусь крыльями хлопнет, свинья хрюкнет) вздрагивали и бежали прочь — к матери под бок.
      А по первому снегу возле посёлка слышали волчий вой, и той же ночью пропала и Машка, и её подросшие щенки.
Пашка подумал — а следует ли вообще связываться с полукровками, да и завёл себе дворнягу. Пёс был обычным, лишь уши висели как у сеттера, да хвост был похож на метёлку. Пашка брал его на охоту, тот неплохо шел на утку, с удовольствием прыгая в воду за подбитой дичью.
      Прошло три года. Жизнь текла себе обычно. Днём Пашка работал в сельском хозяйстве на своём бульдозере, в выходные мотался на старенькой «Ниве» по лесотундре за глухарями да гусями. Охота была для Пашки чем-то вроде отдушины от жизненных тягот.
Зимой третьего года вдруг опять зачастили волки. Райцентр объявил большой приз за самое большое количество отстрелянных хищников. За пару облав охотники посёлка взяли приличное количество матёрых да их щенков. Посёлок зажил мирно и спокойно. По ночам снова стало тихо, собаки перестали надрываться от лая, всякая травоядная живность орать да метаться по загонам в поисках спасения от волчьих зубов.
В марте в загоне Пашки пропала овца. Пса утром нашли нетронутым, но полуживым от страха. Он забился к себе в будку и так в ней весь день и просидел, даже не вышел к миске с едой.
Волки.
Первое, что делает в таком положении хозяин — ставит капканы. Пашка и поставил. Ничего в дворовой мешанине следов различить не смог и поставил несколько штук наудачу — там, откуда хищники могли пробраться в загон, или где могли перемахнуть через двухметровый забор. Капканы простояли три дня. Три дня Пашка спал тревожным сном, вскакивая при каждом шорохе снаружи. На четвёртый пропала ещё одна овца... Капканы остались нетронутыми, собака опять засела в будке прочно, снова на весь день.
Всё утро Пашка потратил на то, чтобы понять — сколько волков приходило в его двор? Спрашивал у соседей — были ли у них сегодняшней ночью гости? Гостей, оказалось, ни у кого не было. А три дня назад? И три дня назад всё было тихо. Как извели прошлый раз волков, так и, слава богу, всё спокойно.
Стрельнов задумался, что же это получается? Вроде не на краю посёлка живёт. Нет, не по этой причине хищники выбрали его двор. А по какой тогда? Осмотрел калитку в заборе, сделал над ней высокую надстройку по уровень и два дня жил спокойно.
А на третий начал караулить. Снарядил патроны крупной картечью, сел в сенях и стал ждать. Пару ночей никого не было, он уж хотел было бросить это глупое занятие: сидеть перед дверью с крошечным окошком да просматривать двор на предмет появления никем не виденных хищников. Может это и не волки вовсе? А кто еще? Кто может унести крупную овцу, да ещё так сильно напугать собаку? И сделать всё настолько тихо и аккуратно, что и соседи ничего не слышали? Только волки. И Пашка решил подежурить ещё пару ночей.
Ему повезло. Через сутки во дворе вначале глухо зарычала собака, она не гавкала, а просто рычала так, как может рычать напуганное животное, не защищающее двор и территорию, а лишь пытающееся защитить себя. Пашка стряхнул с себя вялый сон, проверил оружие, осторожно выглянул во двор через окошко, никого не увидел. Тогда двери тихонько открыл... двери всё равно скрипнули. Вот же зараза! Хотел же смазать ещё прошлый раз!.. Пашка щёлкнул выключателем, двор озарился светом хорошей киловаттной лампы. Пашка вылетел из дома, оглянулся следы смотреть. У забора где-нибудь?.. Да глупость, какие следы, какой забор, надо срочно в загон! В загон!.. Эта тварь уже точно там хозяйничает!
Стрельнов рванулся к загону. Пролезть в загон в сущности можно было лишь со стороны входа, здесь дверь была не очень хорошо подогнана, и между ней и землёй был широкий лаз. Но лаз этот всегда зимой очень прочно заметался снегом, дверца отворялась внутрь. Там, где можно было подкопаться волку, было совершенно чисто, нетронуто, снег белый, мартовский, чуть севший.
Пашка двинул ногой по засову, толкнул ногой двери... Тихо. В загоне гоготали гуси и кудахтали перепуганные курицы, овцы сбились в кучу, стояли глупо и беспомощно. Пашка включил свет... Посмотрел влево, вправо... И представилась его взору картина, от которой он даже оторопел. Прямо перед ним, там, где сидели гуси, стояла огромная собака серой масти с рыжей шеей и рыжей грудью. В пасти у неё уже висел задавленный гусь, у которого ещё чуть-чуть трепыхались крылья. Похоже на овцу он просто не успел. Собака была бы собакой, но когда глаза их встретились, Пашка сразу понял — волк! И не просто волк, это же... это же... щенок Машки! Тот самый рыжий!.. И подпалины на шее и груди — один в один! Всё в детстве загон этот обнюхивал, как запас себе на жизнь делал! Ах, скотина! Гнев настолько охватил Пашку, что он даже про ружьё забыл, хотел за вилы от злости схватиться, так — по-крестьянски.
Волк с гусем в зубах легко перемахнул перегородку, отделявшую птицу, в два прыжка подлетел к Пашке и, прыгнув ему прямо в лицо, повалил человека на землю. Пашка быстро перевернулся, но, пока ружьё поднимал, увидел, как рыжий с лёгкостью кошки, что запрыгивает на табуретку, перемахнул двухметровый забор и ушёл восвояси.
— Сволочь! — бросил Пашка ему на прощание, поднялся, ружьё бесполезное подобрал и пошёл домой. Дома долго сидел в кухне, думал о том, как его ловко провели и ругался тихонько, стараясь не разбудить своих.
Утром Наталья поинтересовалась — как дела у сторожа? Спросила мило так, с лёгким женским смешком в голосе, как бывает разговаривают с мужьями супруги, когда им весело и смешно, но мужа обидеть не хотят.
— Представляешь, — серьёзно ответил Пашка за завтраком, — это тот... волк...
— Какой тот? — уже испуганно переспросила жена.
— Тот щенок Машки... с рыжей грудью. Он... он гуся сегодня утащил, скоро вернётся. Гусь ему что — на пару дней не хватит.
— С чего ты решил, что он к нам вернётся? Может он вон... к соседям?
— Не-ет, — Пашка даже улыбнулся злорадно, — этот к нам вернётся... этот гад… он помнит всё... детство своё. Всё ходил здесь обнюхивал, щенок поганый! Всё запомнил. Зачем ему соседи какие-то неизвестные? Он тут всё знает — где прыгнуть, где пройти... Надо сегодня загон с заду глянуть, там наверняка подкоп есть его... зарыть, что ли.
— Бетоном залей, — посоветовала супруга.
— Прокопает в другом месте... Здесь иначе надо.
— Как иначе? — снисходительно спросила жена.
— Убить, — сказал Пашка и вышел из-за стола.
— Убить, — недовольно в спину сказала жена.
— А что ещё? — обернулся Пашка, — кормить его каждую неделю овцами нашими?
— Ну не знаю... как-то, — Наталья растерялась, — просто... мы его щенком же кормили, кормили...
— А он и отплатил нам! Понял, что здесь ему халява! Ну, да я покажу ему халяву!
— Может в стаю уйдёт? — уже в спину спросила супруга.
Пашка остановился, повернулся на Наталью, лицо его от удивления стало вытягиваться.
— В стаю?.. А и вправду?.. — оторопел он. — Почему в стаю не ушёл? А может наоборот? — он даже голову склонил набок от пришедшей мысли. — Выгнали из стаи, он и повадился?
С этого утра Пашка задумался — как выманить на себя зверя и застрелить его? Даже подумал вначале просто каждую ночь спать в загоне. С ружьём в обнимку вместо жены. Как появится зверь, так лупить его, ни на кого не смотря, даже если какую овцу ранит или убьёт, так это дешевле, нежели опять отдать её этому упырю. Но спать с ружьём в загоне не стал. Вначале решил походить, благо была суббота, по знакомым старым охотникам, поспрашивать, как бороться со зверем? Ничего особенного ему не сказали, охотники сами воевали с волками теми же методами, какими пытался бороться Пашка — капканы ставили, сторожили в своих загонах, иногда выслеживали зверя по оставленным следам. А толку — чуть. Волк мог пройти по лесотундре за день сотню километров, здесь надо хотя бы мотосани иметь, какой-нибудь «Буран», а у Пашки кроме старенькой «Нивы» ничего не было. Помотался Стрельнов по охотникам, посидел дома, на капканы вновь поглядывая, да и отправился в лес, далеко, где сейчас стояли стойбищем ненцы. Ненцы так и назывались — лесные. Оленей они пасли в лесотундре, заходя глубоко на юг в суровые зимы, о волках, конечно, знали много больше, нежели кто другой. Сейчас ненцы стояли совсем рядом, потому подъехать к ним было совсем просто.
В стойбище он знал пару человек, встречались на рыбалке, не раз помогал им сети тянуть, потому обратился к ним за помощью. Парни выслушали его, привели какого-то старого деда, что Пашку удивило — чисто выбритого. Дед по-русски не говорил совсем, приходилось переводить. Услышав, что хочет «белый» человек, старый ненец улыбнулся, сказал что-то на своём, Пашке перевели:
— Говорит, что просто так волка не возьмёшь, выследить не сможешь, умный зверь... самый умный зверь. К нам не ходит, давно не ходит. А что за рыжего волка, так видели его наши мальчишки прошлой зимой на озере... За лесом лежит озеро Хальмер-То, но ходить туда не надо. Он там прячется, значит, знает что-то. Озеро плохое, поганое, вода идёт как в реке, промоин много... Жди его, когда он с озера пойдёт в посёлок. Там жди. На озеро не ходи, нельзя тебе туда.
Сказав такую речь, старый дед удалился. Ненцы, что переводили, кивнули ему и тоже сказали:
— Не ходи, Паша, на Хальмер, плохое озеро, поганое, лёд голубой, значит вода рядом... промоин много...
— Рассказывай, — усмехнулся Паша, — я вон с друзьями на неделе на Вашкиных озёрах рыбачил, так лёд там тоже голубой, а толщина знаешь?.. Полтора метра! Едва коловоротом пробурили лунку!
С этим и уехал. Возвращался домой немного в расстроенных чувствах, ничего же не узнал существенного! Что с того, что мальчишки ненцы видели рыжего волка на Хальмер-То? Прошлой зимой этот рыжий на Хальмер-То бичевал, а сейчас может где-нибудь под самим райцентром лежит себе под корягой, да гуся его переваривает, на оторванные бошки его овец поглядывает.
Однако тут же съездил домой, взял пару капканов, приманку, поехал на Хальмер-То. Остановиться пришлось метров за триста. Прошёл пешком по крепкому насту почти до берега озера, вбил железные колья в глубокий снег и привязал к ним капканы. Правда говорят, что волк не сидит в капкане, отгрызает себе лапу... ну да посмотрим.
Дальше Пашка поступил совсем уже разумно — он пошёл в местную библиотеку, что размещалась в школе, и попросил что-нибудь почитать о волках. Ему дали книжку, которая так и называлась — «Волк», написал её Павлов, давно написал, ещё в восьмидесятых годах прошлого столетия, охотовед, биолог из Кирова. Пашка столько узнал интересного и нового об этих хищниках, что с огромным уважением вдруг вспомнил старого ненца и его слова — умный зверь, самый умный зверь. В книжке Пашка вычитал, что один матёрый зарезал полугодовалого бычка, взвалил себе на спину и перемахнул с ним двухметровый забор. Оказывается, стаи бывают... На Таймыре обнаружили в один год стаю в пятьдесят четыре головы! Ужас! Это же и «калашникова» не хватит, чтобы отбиться.
После книжки, которую Пашка проглотил за ночь, утром следующего дня в воскресенье он отправился на Хальмер-То посмотреть капканы. Доехал быстро. Шёл долго. Все оборачивался. После книжки чего-то бояться начал.
Следов волчьих на озере он не обнаружил. Капканы стояли чистые. Возле южной стороны озера росли немногочисленные слабоствольные берёзки. Ненцы говорили — где-то здесь у них есть родовое захоронение, потому ходить сюда просто так нельзя... святое место, что ли? Ну да он же не просто так? Он по делу. Пашка достал свой бинокль и стал осматривать местность более внимательно, но, сколько не вглядывался через мощную оптику, ничего не увидел. Озеро было чистым, пустым и голубым. Светило яркое, уже пригревающее мартовское солнце, и озеро под ним просто сверкало. По льду, где снег не мог зацепиться за лёд, шла ослепительная, сияющая в голубом обрамлении солнечная «дорожка». Что бы там ни говорили ненцы, но лёд на озере был такой, что можно было по нему на тракторе прокатиться. Даже со стороны видны были крепость льда и его толщина. Может когда-то, в какой-то тёплый год и в самом деле лёд был слабый, но сейчас!.. Впрочем, что ему лёд? Ему волк этот нужен поганый.
Пашка вторично просмотрел всё озеро, вглядываясь в места, где могла быть волчья лёжка, но ничего похожего так и не обнаружил.
Домой вернулся, проверил капканы во дворе, засыпал развороченный лаз в загон с задней стороны, там как раз находились овцы. Получалось, волк этот когда в загон вползал, то вползал ровно к овечкам, те конечно блеяли, но овцы — это не гуси, не куры, кричать да кудахтать не станут, животное смирное во всех отношениях: поблеет немножко да героически сдохнет в зубах хищника. Достал из сарая старый клок стекловаты и заткнул им дыру сверху. Посмотрел, усмехнулся, сам себя спросил — что ж ты делаешь, дурень, это же тебе не крысы с мышами, чтоб стекловаты бояться? Но клок этот оставил, а возле лаза ещё и капкан один припорошил снегом, да привязал его цепочкой к столбу загона.
Ничего не помогло. Этой же ночью, когда Пашка уже немного успокоился, во сне услышал жалобное блеяние овец. Вскочил, перепугал жену, едва не голым выскочил во двор, потом впопыхах вернулся, схватил ружьё, вновь выскочил во двор и... увидел серую волчью спину с овцой сверху, перемахивающую его двухметровый забор. В бессильной злобе саданул сразу с обоих стволов в небо... Посёлок сотрясло два взрыва. Залаяли собаки. Где-то послышалась грубая мужская речь. Пашка вернулся в дом, швырнул ружьё на пол, сел на табуретку и закрыл лицо руками. Сил не было. Злоба душила. «Рыжий» опять оказался умнее.
Так началось воскресенье. Пашка весь день проходил по двору, придумывая ловушки для хищника. Наконец мысль пришла. Он съездил в своё хозяйство, нашёл сторожа, попросил открыть гараж. Там в подсобке валялся моток старой колючей проволоки...
Весь день Пашка под усмешки прохожих, под сальности соседей пытался намотать колючую проволоку на забор сверху... Прямо по всему периметру забора. Получилось неплохо, даже прочно. Только одна калитка с её искусственным наращением до высоты забора осталась нетронутой, на калитке не было места, где можно было бы проволоку эту прикрепить. Ну да что такое калитка в метр шириной, когда десять соток двора огорожены?..
Весь оставшийся март Пашка спал спокойно. Он уже стал забывать свои неудачи, собрал капканы, что стали проявляться из-под таявшего снега. Ружьё запрятал в железный шкаф, возил сына Сашку на озеро Хальмер-То, рассказывал, как он здесь волка рыжего искал, занимался хозяйством в свободное время, даже получил премию и диплом лучшего тракториста от поселкового хозяйства. Жизнь так хорошо устраивалась, что когда в уже светлую ночь апреля в загоне возмущённо закудахтали куры, гоготнули гуси и Пашка: пока ключ от шкафа ружейного искал, пока патроны в стволы загонял, пока не понимал в тапочках ему выскакивать во двор или ботинки надеть?.. В общем, пока все эти «пока» шли, по двору метнулась тень... Стрельнов вырвался на воздух, ружьё уже играло в руках, но... над калиткой мелькнул серый хвост, а над серой спиной захлопали гусиные крылья... В этот раз «рыжий» прокопал лаз с другой стороны и попал ровно к гусям, впопыхах ухватил птицу и был таков.
Пашка в сумерках утренних просмотрел все следы. Ночью шёл слабый снег, и следы теперь хорошо печатались на земле. «Рыжий» запрыгнул во двор через калитку, значит, понимал, собака, что колючка над забором — опасность, и ушёл через калитку, с-собака!.. Соседи уже начали предлагать свои мысли по поимке волка, но исподтишка посмеивались над Пашкой, говоря — ой, мстит он тебе, Стрельнов, ой, мстит за что-то! Может, щенком кормил мало? А может, нечего было этой Машкой, матерью его, хвастать по всему посёлку? А то ходил тут гоголем — вона, мол, волчара у меня живёт, типа кошки там... ага. Один товарищ по гаражу предложил ему своего волкодава, «кавказца», но Пашка побоялся — собака чужая, ребёнок у него маленький, «кавказец» — он с характером... опасно.
Следующую ночь Пашка не спал, сидел с ружьём. Мысль отомстить, просто отомстить этой скотине зубатой так овладела им, что он даже на работе выговор получил (чуть было ножом бульдозера председательскую машину не ткнул, когда снег в кучу собирал), жена дома тоже стала нервничать. А потом сделала ему предложение, от которого у Пашки даже в глазах потемнело от ярости:
— Может нам его прикормить? Будет жить как пёс... А что? Он же щенком вон как кашу лопал?..
Прикормить?! Пашка кулаки сжимал — да убить, убить эту тварь!! Застрелить хоть больного, хоть здорового! Найду, всё равно найду!
И Стрельнов вновь стал искать «рыжего» — хоть поймать, хоть застрелить, хоть просто удавить эту заразу. Он вновь расставил капканы во дворе. Просто капканы без приманки, так, чтобы если хищник перемахнёт калитку, то ровно лапами угодит в ловушки. Жена смеялась, сын Сашка смотрел за папой и говорил тихонько самому себе:
— Не попадёт он... он умный.
Рыжий и не попал. Две недели его не было. Подошла вторая половина апреля.
В выходной рано утром возле двора Стрельновых проезжал на мотосанях «Буран» друг по гаражу Колька Сокол, стукнул Пашке в калитку, потом долго звонил в звонок, наконец, разбудил его и, когда тот, в одном трико дрожа от холода, выскочил из дома, быстро сказал:
— Видел я твоего волка, только что... на Хальмер-То сидит, просто сидит. Я в бинокль глянул, шея рыжая. Сидит на берегу и всё. Один. Было бы ружьё, я бы снял, но я с рыбалки возвращаюсь, сам понимаешь... Рванёшь, так успеешь, сейчас снег рыхлый, по следам выйдешь. Точно он!
Газанул покрепче и укатил. Пашку как пружиной подбросило, он рванулся в дом, наспех оделся, наспех ружьё зарядил, с десяток патронов в карман бросил. Сунул ноги в ботинки высокие на шнуровке и побежал заводить «Ниву». Через пять минут машина уже скакала по ухабам и рытвинам весенней дороги к озеру Хальмер-То.
До озера домчался в час, может чуть больше. Место дикое, пустынное, никто здесь не бродил, никогда не охотился. Местные охотники соблюдали порядки ненцев: раз сказали озеро нехорошее, значит, так тому и быть. Правда, недалеко проходила дорога, по которой рыбаки мотались зимой на Вашкины озёра рыбачить, ну да это же в стороне?..
Стрельнову было плевать какое это озеро — хорошее или плохое. Он был охвачен лишь одной мыслью — найти и уничтожить. Пашка прекрасно знал повадки хищников, и одной из них была такая, что можно назвать даже и привычкой. Привык волк кормиться в этом дворе, так пока по-настоящему не спугнёшь или не убьёшь, так и не отвадишь. Конечно, две недели - срок не маленький, волк более не может без пищи. Пашка даже подумывал, что, возможно, хищник перешёл на лесную дичь и, наконец, прекратится охота в его загоне на овец и птицу, но мысль эта как-то не укрепилась в его голове. Потому летел он сейчас на озеро Хальмер-То по ухабам и пробитой грузовиками колее.
На озеро он примчался, когда солнце уже поднялось над горизонтом, голубой лёд сверкал, заснеженные берега обрамляли озеро белым воротником, на южной стороне темнели слабоствольные берёзки. Солнце пробивало сбоку их веточки насквозь, отбрасывая на яркий снег неровные серые тени. Само озеро как вытянутое зеркало —  метров двести в ширину, триста в длину. В озеро впадало несколько крупных ручьёв, где-то, только непонятно где, один ручей из озера выходил. Где – найти невозможно. Потом, уже в полусотне метров, как из-под земли появлялся и шёл на восток. Потому ненцы и говорили — течение там хитрое, тянет всё живое на дно.
Пашка вышел из машины. Прямо в ботинках без лыж пошёл по крепкому насту к берегу. Ружьё было наготове, курки взведены. Глянул в бинокль, провёл взглядом по всему обозримому пространству — волка не было. Стрельнов пошёл берегом дальше, утопая в снегу по колено. Подумал выйти на лёд, да не стал, хотя даже отсюда было видно, что лёд крепкий, хоть на «Ниве» сейчас катайся. Хотя и был уже весь в трещинах, они уходили вниз на метр, а где и на два. Еще раз особенно тщательно просмотрел в бинокль и озеро, и весь видимый берег. Пусто. Где же тот берег, на котором Колька видел волка? Зря точно место не спросил, поторопился.
Он пошёл вдоль берега дальше. На всякий случай смотреть стал не только по кромке озера на белоснежный «воротник», но и чуть далее, где снег был темнее, где переходил в месиво дороги. И здесь, прямо возле берёзок, метрах в ста Пашка увидел волка.
Рыжий лежал под берёзой, довольно лениво развалившись под ярким апрельским солнцем. Погода стояла тёплая, волк в своей шикарной шубе вытянулся на спине, подставив под лучи брюхо. Похоже, он даже не видел охотника. Пашке удалось подойти метров на шестьдесят. Вскинул ружьё и слегка дрогнувшей рукой нажал на спуск... Ружьё ухнуло на пустынном месте гулким ударом. Волк подпрыгнул, увидел человека и побежал прочь. Он бежал лениво, словно знал, что ружьё не может принести ему никакого вреда.
Зверь шёл вдоль перелеска южной стороной, причём шёл так, словно ленился бежать, и Пашку это совсем удивило. Волк уходил, оборачиваясь, поглядывая, догоняет его Пашка или нет. Пашка на всякий случай саданул ещё раз — со второго ствола. Картечь легла где-то сбоку от зверя.
Матюгнувшись, Пашка изо всех сил побежал берегом озера, на ходу перезаряжая ружьё. Во что бы то ни стало он хотел взять зверя, он готов был сейчас бегать за ним хоть весь день, только достать хищника, достать, шкуру снять, принести домой и доказать всем — от жены и сына до самого последнего алкаша посёлка, что если он за что-то берётся, то доводит дело до конца.
Зверь бежал легко, нехотя, он не проваливался как Пашка в снег, не ругался и не плевался слюной. Пашка вспомнил книжку про волков. Конечно, при их широких лапах и невеликом — не более пятидесяти кило — весе, в снегу они и не вязнут.
Волк прошёл южным берегом озера и, очевидно, хотел уйти в лесотундру. Он уже сделал лёгкий прыжок через рыхлый снег береговой линии на зимний, ещё не подтаявший наст, уже оглянулся последний раз на Пашку-недотёпу и... И здесь со стороны райцентра — далеко, очень далеко, натужно ревя мотором, пошёл в посёлок тяжёлый «Урал». «Урал» был грузовиком с «бочкой» и возил в посёлок солярку для дизель-генератора. «Урал» вяз в апрельском снегу на колее, пробивая её ещё глубже, шёл неторопливо. Дорога проходила мимо озера метрах в ста и отсюда была не видна.
Рыжий дрогнул духом и вновь сделал прыжок в обратном направлении, глянул ещё раз на Пашку, который почти бежал в глубоком снегу и... вышел на лёд Хальмер-То.
— Ах ты, гад! — крикнул ему Пашка. — Думаешь, я этой басни испугаюсь? Сволочь лохматая!
С этими словами Пашка быстро подбежал к кромке льда и уверенно пошел по голубой замёрзшей поверхности озера. Волк уходил как-то совсем трусливо, уже не бежал, а просто «трусил». И лапами ступал, словно не по льду шёл, а по мягкому тесту. Пашка уже бежал, бежал самым настоящим образом, дыхание срывалось, горло хрипело — бздишь, скотина?! Ружьё прыгало у него в руках, он уже дважды хотел пальнуть, но решил всё же сократить расстояние до самого верного... добивать жертву для охотника всегда позорно. Волк не торопился, казалось он всё снижает и снижает скорость, наконец, он остановился, глянул перед собой и вдруг из волчьей пасти донёсся какой-то то ли вой, то ли скулёж.... жалобно так, словно щенка испугали. Пашка бежал. Смотрел под ноги и видел лёд толщиной в метр — не меньше. До волка было уже метров пятьдесят... сорок... тридцать... Волк стоял на месте и смотрел на охотника. Двадцать...
Раздался треск, грохот, словно в хорошем лесу с двенадцатого калибра стрельнули, Пашка даже подумал, что курок у ружья сорвался... Но тут он почувствовал, что летит вниз... С треском и грохотом. Падает, ноги намокают и тяжелеют, и льдина, огромная длинная льдина — совсем тонкая, не толще ладони и почему-то очень не широкая — переворачивается вместе с ним и волком...
Первое, что он почувствовал после обжигающего холода воды, — сильнейший толчок в спину куда-то под лопатку, льдина треснула, переворачиваясь, кусок её ударил Пашку сзади. Хорошо в спину, а не по голове. Пашка уцепился за крепкий лёд перед собой, ружьё неведомым образом оказалось на льду прямо перед ним. Но сейчас было не до ружья. Пашка попробовал вылезти... бесполезно, ещё хуже, чем просто держаться. Кто-то очень настойчиво и незаметно просто утягивал его под лёд, так ненавязчиво тянул туда... рядом проплыла небольшая льдинка и непонятным образом заплыла под лёд, показав Пашке, что его ожидает.
Он обернулся — никого. Крикнул что-то — спасите, помогите!.. Никого. Обернулся по сторонам — никого. Волк-то где? Неужели уже утащило под лёд? Сбоку, буквально в трех метрах он увидел рыжего. Тот подплыл между льдин к краю крепкого льда совсем рядом с Пашкой, передними лапами попробовал выбраться и подтянуть задние, его тоже начало стягивать под лёд... Но нет. Не получилось. Рыжий спрыгнул в воду и попробовал взобраться на небольшую льдину, сразу за Пашкой. Льдина тут же перевернулась, едва не накрыв собой рыжего. Пашка вновь заозирался по сторонам, вновь что-то заорал — люди, люди, помогите!! Никого. Кто-то тяжёлый и мокрый, крепкий и пахучий когтистыми лапами просто вогнал его в воду... Пашка погрузился почти по самые уши, хлебанув ртом озёрной воды — волк прыгнул на него из воды... и с этой живой платформы выскочил на свободу... Пашка ахнул от изумления — вот тварь?! Использовал его как трамплин, значит? Ах, свинья!!
Волк отряхнулся, как ни в чём не бывало, глянул назад на Пашку и побежал к южной стороне озера, к берёзкам.
— Стой!! — вдруг крикнул ему Пашка. — Стой!! Рыжий, как тебя?! Рыжий!!
Волк остановился, обернулся и посмотрел на Пашку.
— Стой! — крикнул Пашка, понимая, что его начинает затягивать под лёд. — Стой, — попросил он тихо, — не уходи, пожалуйста...
Одежда намокла и висела на нём словно чугунная, удержаться в ней не было никаких сил. Пальцы деревенели на льду, рядом валялось ружьё...
— Стой, — вновь попросил он, — боже мой... ну стой же, не уходи... Ну, ты же собака... ты же... немного собака...
Волк повернулся и вдруг сел на лёд. Сидел и смотрел на Пашкину голову, торчащую из воды.
— Помоги, — сказал шёпотом Пашка, сил на громкие слова, на вопли уже не было, сил не было даже на шёпот, локти сползали в воду.
— Помоги, — прошептал он, словно прощаясь со светом, — помоги...
Волк встал и пошёл к Пашке. Подойдя почти вплотную, зверь посмотрел Пашке в глаза, или ему показалось, что зверь посмотрел ему в глаза? Только Пашка вдруг увидел глубоко не волчьи, а чисто собачьи глаза, они смотрели на него как-то сочувственно, как будто понимали, что творится сейчас, и что может произойти.
— Помо... помоги... — шепнул Пашка ему туда, в эти собачьи глаза.
Пашка не знал, как волк мог ему помочь, но был согласен, чтобы его сейчас просто как щенка взяли за холку и вытащили на крепкий лёд, он был согласен, чтобы волк схватил его за руку и откусил эту руку, но лишь бы вытащил его на крепкий лёд... он был согласен на всё, на всё, но что мог сделать волк?..
Рыжий подошёл к ружью, понюхал его и мотнул мордой, потом как-то очень осторожно, как хищник в цирке берёт пищу изо рта дрессировщика, взял своими страшными зубами приклад, раздался хруст дерева...
— Да, да, — шептал Пашка бессознательно, — я понял, я понял...
Он ухватился за ремень оружия. Волк поднял ружьё легко, словно оно ничего и не весило, поднял зубами оружие, из которого его только что хотели убить и стал пятиться назад. Пашке резануло в мозгу — это последний шанс! Он бросил держаться за лёд и обеими руками негнущимися пальцами схватился за ремень ружья. Если волк сейчас выпустит приклад из зубов, его сразу утянет под лёд, если волк случайно выпустит приклад из зубов, его сразу затянет под лёд, если... если… если...
Рыжий пошёл назад. Шёл вначале легко, вытянув Пашку почти по пояс, потом видно было, что лапы его заскользили, в лёд вонзились волчьи когти, зверь хрипнул, мотнул мордой и резко рванулся назад, пятясь от смертельной ловушки. Пашка не мог двигаться, он даже не мог ничем помочь этому зверю. Одно его беспомощное движение, и всё может рухнуть в секунду. Пашка смотрел зверю в глаза, зверь смотрел на него, понимая, что ещё не до конца вытащил человека на свободу. Наконец ноги Пашки вышли из озера, и он просто лёг на ледяную поверхность.
Он лежал на животе, повернув голову набок. Двигаться не мог, дышать не мог, тело жгло холодом, но Пашка холода не чувствовал, он лежал и смотрел на зверя, в руках был ремень от заряженного ружья... Волк осторожно опустил ружьё на лёд. Между ними было... метр, не больше. И хищник мог в две секунды зарезать человека. Пашка смотрел рыжему в глаза и видел ответный взгляд.
— Ты всё же не совсем волк, — прошептал он.
Рыжий постоял ещё секунду, повернулся и, всё так же осторожно «труся», побежал прочь с озера, миновал перелесок из берёзок и ушёл в лесотундру.
Пашка вначале полз на животе, а когда увидел, что лёд прочный, устало поднялся и шатаясь, волоча ружьё по снегу за собой, через силу добрался до машины. Дома ничего не сказал. Только показал приклад ружья:
— Это Рыжий... з-зубами, да?..
Потом был обморок. Потом воспаление лёгких. А Рыжего больше никто не видел. Может в стаю ушёл или нашел новую?
 
     2015 г. 2017 г.                      Салехард
______________

                                Виталий Лозович

Заблудившийся олень
(сокращённый)

                                          «Зрение у оленей слабое, лодку они                  				               замечают поздно, когда до встречи остаются секунды». 

            					 Эдгар Дубровский, сценарий 						«Запасной аэродром»

      С малого детства Ромка Шустов страдал плохим зрением. Заметили это в первом классе. Ромка сидел на последней парте и через месяц обучения пожаловался родителям, что не видит, что на доске пишет мелом учительница. Ромку отвели к офтальмологу, тот глянул и как приговор прочитал:
– Минус три. Плохо дело в таком возрасте.
      К пятому классу зрение опустилось до «минус пять», к девятому – до «минус семь», а к выпускному – до «минус восемь»...
«Минус восемь» – это такое зрение, когда человек снимает очки, а в глазах фактически один большой мутный туман, сквозь который проглядываются очертания близлежащих предметов. Чем предмет крупнее, тем его, конечно, лучше видно. Если человек никогда без очков долго не ходил при таком зрении, то у него очень быстро начинает кружиться голова. Предметы какие-то границы имеют, но всё, что дальше метра, опять-таки, в зависимости от величины предмета, похоже на размытые пятна. Причём пятна эти могут теряться и размываться полностью, если контрастность их небольшая и от общей картины местности плохо отличаются.
 
      В восемнадцать лет, когда всех друзей забрали в армию, а Ромку не забрали никуда.
В институт Ромка экзамены сдал, но пройти не смог по конкурсу, мало было баллов. Если бы он выбрал себе институт нормальный, а не факультет кинодраматургии московского ВГИКа, то вполне бы мог устроиться студентом лет на пять. Он вернулся в родной Северск, в своё Заполярье, в тундру, посидел до осени дома на родительских харчах, после чего пошёл искать работу. Работы он не нашёл. Грузчиком идти было нельзя по зрению, главным инженером никто не взял.
 
     Когда пришёл конец августа, Ромка вступил в местный охотсоюз, на родительские деньги приобрёл себе прекрасный бокфлинт ТОЗ-34. Всю осень Ромка проохотился на уток и куропаток. Охотился плохо, больше просто бродил по тундре.
     Подошла зима. Как всегда внезапно в Заполярье, быстро и неотвратимо. День уменьшился к декабрю до полутора часов, остальные двадцать два с половиной часа в тундре стояла ночь.
       Однажды Ромка в магазине охотсоюза увидел небольшие капканы, поинтересовался у продавца – для кого? Для песца, ответила та безразлично. У Ромки загорелись глаза. Песца он видел в тундре однажды, совсем недавно, увидел так близко, что даже опешил.
    Ромка приобрёл капкан, на следующий день поставил его там, где песца увидел, и, даже не поискав в этот раз куропаток по кустам, ушёл домой. Теперь оставалось ждать. Что он будет делать с песцом, когда поймает его в капкан, Ромка пока не знал. Ждал Ромка своего зверя всего один день, точнее, ночь, а следующим утром ещё затемно вышел в тундру.
 
     К двадцатым числам декабря по «московскому» светает за полярным кругом в десять, темнеет в двенадцать.
    Ромка вышел за город, прошёл с пару часов в открытую тундру, в балку с кустами, и, мельком просмотрев, не кормятся ли здесь куропатки, вышел к месту, где поставил капкан. Место было довольно ровное, немного, что называется, «в низине». Места такие среди охотников назывались «балки». 
    Капкан стоял на месте, вокруг было чисто. Ни один зверь не то что не попался в его зверское орудие лова, но даже и не подошёл близко. Ромка аккуратно проверил мелкую цепочку, за которую капкан был привязан к метровому штырю, вбитому в снег, убрал зачем-то кусочки сырого мяса оленины, что положил сюда вчера для приманки, достал нового мяса, разбросал вокруг... Хотел уйти, но внезапно в голову пришло: а если капкан под снегом сработал сам, захлопнулся, и сейчас находится в неактивном состоянии, тогда что?.. Ромка понимал, что сам капкан вряд ли может сработать, но вдруг?.. Чего, спрашивается, ждать зверя, когда орудие лова не работает?
    Осторожно разворошив снег сбоку, он вытащил капкан наружу, кусочек мяса лежал на железном «пятачке» и примёрз к нему намертво. За три с лишним часа ходьбы Ромка изрядно пропотел в своей тёплой брезентовой куртке. Очки сегодня он в спешке не сменил и вышел в тундру в домашних, а они были лёгкие, держались на носу плохо, что называется, скользили постоянно вниз... Он регулярно поправлял их, пододвигая пальцем в мост на переносице, но через минуты очки упрямо сползали.
    Осмотрев капкан, он вытащил нож, решив проверить – не подмёрзло ли устройство? Мало ли? Подмёрзнет и не сработает. Ромка ножом ткнул в приманку, капкан мгновенно хлопнул своими челюстями и зажал нож мёртвой хваткой. Ромка расправил его обратно, положил ещё один кусочек мяса на «пятачок», как-то бережно положил капкан в углубление в снегу, легко рукой стал присыпать свою ловушку снегом, в голове промелькнуло – а устройство-то зверское, мучиться зверь будет... метаться... Едва эта мысль посетила впервые его голову, как оправа очков вновь скользнула вниз по носу, Ромка не успел её поправить... очки слетели с лица, перевернулись заушниками вниз и упали ровно на «пятачок» капкана... Ловушка сработала быстро, хватко и чётко – челюсти с металлическим лязгом щёлкнули, во все стороны полетели брызги стекла...
 
     Первое мгновение, когда вместо окружающего пространства появился «белый туман», когда вместо того же капкана на снегу мутно затемнело какое-то пятно, Ромка ничего не понимал. После поднял голову, глянул по сторонам и ничего не увидел. Точнее, он увидел. Увидел тот же туман вокруг. Даже кустов, что находились вот здесь, рядом, метрах в трёхстах, вот здесь... нет, не здесь, там... или здесь? Так их нет – ни здесь, ни там... Так. Кусты находились по левую руку – там. Или?.. Или здесь? Может, сходить, глянуть? Зачем? Он зажмурил глаза, открыл, вновь зажмурил, опять открыл – картинка не изменилась, вокруг была белая мгла. Ни горизонта, ни кустов, ни даже антенны городской телевышки, что находилась километрах в десяти отсюда и здесь, в низине, была видна даже в пасмурный день из-за тундрового подъёма – ничего видно не было. Молоко. В один миг Ромка остался слепым. Привычно полез рукой на пояс к сотовому телефону – а нет на поясе сотового телефона, дома оставил, потому как батарейка села ночью, заряжать – времени не было. Решил, что и так обойдётся.
    Глупо, бесполезно он разжал, почти механически, створки капкана, вытащил зажатую, треснутую в двух местах пластмассовую оправу. Поднёс к глазам почти вплотную – стёкол не было, лишь в одном месте торчал осколок треугольной формы. Ромка повертел оправу в руках, не понимая, что делать. После сунул её в карман куртки, пошарил пальцами по снегу, нашёл ещё один осколок стекла покрупнее, приложил к глазу... Осколок крутанулся в пальцах и уколол его, Ромка рукой тряхнул, тут же на подушке большого пальца показалась кровь, сам же осколок выпал в снег и тут же исчез. Ромка осторожно водил руками по снегу, пытаясь всё же нащупать какой-нибудь кусочек спасительного стекла покрупнее, но осколков покрупнее не было. Капкан поймал его сам и безжалостно оставил беспомощного посреди тундры... бескрайной тундры... того самого «белого безмолвия»... Город был рядом, километров пятнадцать отсюда. Куда вот идти? Молоко. Солнца нет, ориентиров нет, даже ветра нет. 
     Ромка сел на колени. Тупо, бессмысленно, невидяще смотрел в снег. Мысли вообще отсутствовали. Он впервые за свою очень короткую, молодую жизнь не знал, что сейчас делать. Дома этих очков у него... оправ пять или шесть в запасе валяются... Он зажмурил глаза, открыл – ничего. Он вновь оглянулся вокруг – пустота. И тишина в тундре вдруг стала какая-то неземная, словно вымерло всё рядом. Ни ветерка, ни куропачьего треска, ни клёкота канюка тебе сверху... ничего нет.
– Домой идём, – сказал он себе так, словно приказал другому, кому-то другому, который уже так испугался, что и двинуться с места сил нет.
Снег заскрипел под лыжами уверенно, как всегда. Так. Стоп! Капкан стоял здесь, за спиной, он пришёл оттуда... он перед этим местом пересёк длинную вереницу кустов в распадке, там летом течёт бурный ручей, тальник высокий растёт, до самой весны его не заметает. 
    Он шёл, словно был в какой-то пустоте, словно и не шёл вовсе, а двигал ногами на одном месте, а тундра под ним крутилась во все стороны и конца и края ей не было и быть не могло. 
    Через час Ромка понял, что идёт не в ту сторону, что идёт не домой, а неизвестно куда. Вереницы кустов не появилось, тундрового подъёма не было, он шёл по ровной местности, куда-то в другую сторону от города. В какую? Куда ещё можно было выйти здесь? Солнце в декабре на юге находится. Нет солнца. Сплошная одна большая серая туча величиной с небо. И ветра нет... ветра нет... по ветру он бы запомнил движение, по ветру... Куда идёт?
     Через полчаса небо и снег полностью исчезли. Совсем исчезли... на тундру опустилась ночь. Где-то за тяжёлыми тучами явно шла луна. Полная, яркая луна. Это Ромка понял сразу, потому как даже при самой сильной облачности зимой в тундре полной темноты не бывает. 
     Ромка поднёс руку с часами вплотную к глазам – четырнадцать часов дня. Ночь. Тихо. Ни ветра, ни свиста, ни крика, ни голоса, ничего. Мёртво. Как перед глазами ничего, так и вокруг ничего. Что ж делать?
    Ромка остановился, сел на снег, снял рюкзак, открыл его и стал смотреть, что там есть и что могло сейчас хоть как-то пригодиться. Спички, зажигалка, сухой спирт, тормозок с салом, термос, фляжка с коньяком (брал больше для форса, нежели для дела, никогда на охоте не пил), аптечка... кстати, есть таблетки с кофеином, говорят, могут выручить, если совсем усталость одолеет. Ромка снял ружьё, переломил стволы, достал патроны с мелкой дробью на куропатку, зарядил картечью... зачем? Он же не видит перед собой дальше полуметра! Стрелять в кого? В волков? Идиотизм, они зарежут раньше, нежели успеешь руку поднять... но здесь волки не ходят, здесь место пустынное, а им же есть надо... здесь им зимой есть нечего, здесь нет волков... а кто есть? Липкий страх сковал немного сознание, Ромка поднялся на ноги – надо идти, если так сидеть и ждать неизвестно кого, можно с ума тронуться... надо идти. Он всё же вытащил фляжку с коньяком, отпил несколько глотков, поморщился, сказал громко:
– Вкусно. Вперёд!
   И пошёл вперёд. А может, и назад. 
        Каждое движение Ромки отдавалось какими-то посторонними звуками извне. Ромка оборачивался, щурился изо всех сил, но ничего не видел. Глупо, конечно, было не взять с собой сотовый телефон. Хоть зарядить полчаса да выключить, а включить, когда уже и в самом деле понадобится. Впрочем, Ромка здесь серьёзно задумался, а стал бы он сейчас, к примеру, звонить... куда звонить? В службу спасения? Смешно. Ни за что бы не стал. На смех бы подняли. Пошёл парень снимать капкан да угодил в него сам! Тоже мне – ох-хотник!
     
    Тучи висят так низко, тучи столь тяжёлые и тёмные, что даже света города не отражают. Но если выйти на подъём! Город раскинется перед ним сразу во весь горизонт одним облаком туманного света, и тогда он пойдёт просто на этот туман света... А если не раскинется? Если он даже этот туман света не сможет увидеть?.. Страх ударил ещё раз, ударил вновь больно, и Ромка опять ускорил шаг. Он бодро двинулся в обратном направлении, совершенно не предполагая, что два часа назад ушёл от города на несколько километров назад, а теперь идёт просто вдоль.
     Сколько шёл, Ромка не считал. Просто шёл в темноте ночи, переставлял лыжи, вначале считал шаги, потом перестал, потом стал смотреть перед собой, в надежде хоть что-то увидеть обнадёживающее.

     Часам к семи вечера Ромка стал уставать. Ноги слегка подрагивали, дыхание, хоть и было ровным, но клубы пара вырывались наружу из-под куртки, оседали инеем на ресницах, бровях. Мороз был небольшим, градусов до двадцати, ветра почти не было... ах, если бы был ветер! Если бы постоянно дул ветер, Ромка тогда, по крайней мере, мог ровно идти в одну и ту же сторону.     В девять вечера он упал на снег и лежал минут десять, не двигаясь, стараясь контролировать себя, чтобы не подмёрзнуть на снегу. Потом вновь сел на лыжи, достал из рюкзака тормозок, съел его в один присест, или за один укус, выпил ровно глоток коньяка и, отломив от шоколадной плитки половину, закусил. 
   В одиннадцать часов ночи он свалился на снег и лежал так долго, недвижимо, пока тело не стал пробирать озноб. Тогда встал, посмотрел невидящим взором перед собой, посмотрел слепыми глазами перед собой, посмотрел в небо, вокруг, назад, по сторонам... внезапно резко повернулся вправо и пошёл совсем в другом направлении. Хотелось пить, очень сильно хотелось пить, но пить было нельзя, горячего не было, а от коньяка начиналось лёгкое похмелье. Похмелье сейчас совсем ни к чему.
 
     К полуночи стало казаться, что кто-то идёт рядом с ним и постоянно что-то советует. Советует тихо, словно шепчет: не туда идёшь, не туда... иди обратно, там город, вон там... иди туда. Ромка пару раз оборачивался, но никого не видел, от неизвестности и какой-то неведомости ситуации у него запульсировало в голове. Голос стал настойчивее, ему даже показалось, что он кого-то увидел рядом... здесь вот, справа... Ромка резко повернулся, но никого не увидел, тогда громко сказал в пустоту ночи:
– Хорошо! Я пойду туда!!
     Постоял, посмотрел «туда». Потом резко сбросил рюкзак, достал фляжку с коньяком, потряс перед ухом – там плескалось хорошо, значит ещё много, больше половины. Он отпил хорошую порцию. Голова сразу просветлела, сознание укрепилось, сам себе сказал – глюки, держись, ты сильнее. Голос пропал, рядом шедший невидимый пропал, осталась только ночь, темнота, слепота и снег, холодный, тёмный снег повсюду. 
     Выйти бы ровно на шахту!.. На любую территорию. Сколько раз здесь, или не здесь? Сколько раз ходил, сколько раз видел всегда вдали вездеходы... даже с охотниками встречался несколько раз... вот сейчас бы!.. Хоть бы один человек! Один чужой человек, просто человек, любой, любой человек, одно слово, один жест, рукой махни!.. Куда идти? Он бы дошёл куда угодно, лишь бы знать, что правильно идёт.
 
     В два часа ночи Ромка упал. Упал и не двинулся. Даже рюкзак стащить с себя и достать фляжку – сил не было. Так он пролежал неизвестно сколько. Замёрз. Глаза закрывались, он смотрел перед собой на рукав куртки и видел, что снег стал припорашивать обшлаг... Снегом заносит? Ромка дёрнулся с силой вверх, сел на колени – пусто вокруг, темно, слепо. Встряхнулся, глянул на часы, достал фляжку, сделал глоток – пить нельзя же!.. В таких ситуациях пить нельзя, он знал, он читал, ему говорили, но он же не пьёт, он только поддерживает себя! Ромка не заметил, как уснул сидя на коленях, уснул и повалился лицом в снег, просто лёгкое похмелье спровоцировало слабость... слабость, помноженная на неизвестность, сработала простым отключением сознания. Он ничего не увидел во сне, кто-то рявкнул рядом: ты в тундре! Ромка очнулся, поднялся, постоял, пошатался, глянул на часы – он спал восемь минут... это много. Пошатываясь, он опять повернул в сторону, уже не соображая, в какую, и пошёл наугад дальше. В этот раз путь его лёг ровно на восток... если бы Ромка сделал небольшое движение ещё дальше в сторону, то вышел бы ровно на шахту, через несколько часов... там много огней у шахты, он бы увидел эти мутные, расплывчатые точки огней и вышел бы на шахту, но Ромка не сделал этого лишнего движения и пошёл обратно, подъём остался далеко-далеко в стороне, шахта в другой стороне, Ромка пошёл вновь в открытую тундру.
Зачем он поставил этот капкан? Зачем ему вообще капкан? Он что – траппер? Добытчик пушнины? Он же на охоту ходит не для пропитания, а для удовольствия... удовольствие убивать птиц и зверей... как-то сомнительное удовольствие. Тогда он просто ходит на охоту, чтобы воспитать себя, воспитать в себе мужчину, знать, что такое оружие, раз его не берут в армию, он должен сам постичь эту часть мужской жизни... зачем? 
Зачем он поставил этот капкан? Получается, поставил капкан для себя. Себе поставил капкан. А если бы зверь попался?.. Он бы как? Подошёл бы к капкану и пристрелил беднягу? Вот так – расстрелял бы несчастного, привязанного этими челюстями зверя?.. Расстрелял бы? Нет? Тогда зачем он ставил этот капкан?.. Зачем?
– Себе ты ставил капкан! – сказал кто-то рядом громко и отчётливо.
Ромка вздрогнул, остановился, озирнулся вокруг слепо и глупо, ружьё стащил в момент, стволы заходили по сторонам также слепо и глупо. Вокруг было пусто. Темно. Холодно.
 
     Ромка, дрожа, достал фляжку, отпил приличный глоток... кажется, раньше положенного? Пусть будет раньше. Кто сказал-то? Кто здесь?.. Он не мог остановиться, оборачивался, всматривался в темень, ничего, никого. А кто тут мог быть? Если бы кто-то был, так подсказал бы, в какую сторону идти. А здесь никого. Никого. Самое страшное – когда никого, а кто-то, кажется, есть! Коньяка? Не много ли? Пока голова тёплая, просто мысли дурные. Вперёд! Идём! Не сдаваться! Это такая проверка! Это проверка, как в армии... просто проверка, если будешь сопротивляться – не сдохнешь!
Зачем он ставил капкан? Кому он ставил капкан? Где же город? Где же шахта? Куда выходить? Может, вновь повернуть наугад и пойти вновь в другую сторону?..
    Боже мой... зачем же он ставил капкан? Когда же утро? Где этот свет, где рассвет? Если бы вдруг тучи стянуло в сторону и показались звёзды!.. Он бы не увидел звёзды, это уже проверено. Может, луну? Луну бы увидел... как по луне выйти в город? Зачем я всё это думаю, если луны нет и не будет? Может, ещё коньяку? Он ещё никогда не пил так много, за одну ночь, он никогда вообще не пил много, этого было не надо. Боже мой, у него же дома родители? Вот интересно, там что? Объявили поиски? Где, в каком направлении? Он никогда не говорил, в какую сторону ходит охотиться. Зачем я купил этот капкан? Будь проклят тот момент, когда я решил купить этот капкан, будь проклят тот миг, когда мне пришла в голову эта мысль – ловить зверя на капкан! Будь проклят...
 
     К трём часам ночи он впервые почувствовал, что ноги устали и передвигаются не так, как обычно: чтобы сделать шаг, надо было сделать усилие. А как заснёт? А как... Когда человек замерзает, то перед гибелью ему становится на самом лютом морозе ужасно жарко. Человек начинает стягивать с себя одежду, всю... ужасный обман организма... человек замерзает от холода и раздевается до гола... смешно и горько... сколько таких историй он уже слышал... пришёл его черёд? Боже мой, что за слова – пришёл черёд? Что ж ты болтаешь? Надо выпить коньку.
   Ромка стянул с себя рюкзак, достал фляжку, отпил пару глотков, доел весь шоколад горький. А вообще – он ещё жив? Может, это уже то, что материалисты называют – последний всплеск работы головного мозга? А он кто? Материалист? Нет? Нет, конечно, он же в церковь с отцом ходил. А может, надо богу помолиться? А как? Как молиться богу? Как молиться, когда это надо? Ромка встряхнулся, набрал в лёгкие воздуха и изо всех сил громко заорал... Просто заорал. Без слов. Тундра проглотила этот вопль. Снег не отразился эхом, воздух морозный не раскрошился отголосками, тяжёлые, чёрные, низкие тучи сожрали звук сверху, и тундра вновь впала в безмолвие. Крикнул, словно голову в аквариум опустил.
    Зачем? Он? Купил? Капкан?..
 
     К утру мороз стал усиливаться. Иней на ресницах просто стал мохнатым. Ромка определил температуру в минус тридцать. Он ошибался: воздух уже индевел в минус тридцать восемь. Очень простая климатическая арифметика: днём двадцать, ночью сорок.
–Где бы я ни находился, – проговорил он громко, громко для себя, – в любом случае – в одной стороне у меня город... в другой стороне на восток... у меня шахта... шахта – место небольшое, но... но там ведь есть железная дорога?..
      Мозг как игла пронзила – он совсем забыл, что на шахту идёт железная дорога! И дорога эта пересекает очень большую площадь тундры, потому получается, если он... значит, он идёт до сих пор просто параллельно и городу, и шахте с этой железной дорогой?..  
    Зачем он купил капкан?..
    Господь ему наказание даёт?.. Или как там? Он задрал глупую мордашку кверху и громко крикнул в тучи:
– Я всё понял! Я всё понял!! Отпусти? Отпусти домой?..
    Неизвестно каким образом, но Ромка услышал каждое своё слово, крикнутое в небо. Потом криво усмехнулся, погрозил туда же пальцем и сказал, как определил:
– А-а... я понял... я не сдамся... нет.
 
     Вдруг ему показалось, что стало вокруг как светлее. Ромка обрадованно подтянул руку к глазам – шесть утра, до рассвета ещё три часа. Он сплюнул, сказал матерно, потом вновь сказал матерно, потом ещё... так шёл и матерился себе под нос. Он шёл так медленно, что «знаменитые» и всем известные пять километров в час, остались лишь в голове. Хорошо, если у него выходил километр в час, хорошо, если этот километр был в верном направлении, хорошо, если этот километр пролегал по более-менее ровной местности, где не приходилось поднимать ноги на барханах снега, где ещё не улёгся хороший наст, хорошо, если ноги просто скользили, а точнее, плелись по снегу.
    
    Он шёл и шёл, уже не зная, зачем идёт дальше, не всё ли равно, где, в какой точке этого бескрайнего снега сдохнуть? Но он шёл, шёл, потом вновь смотрел на небо, говорил тихо:
– Капканы ставить не буду, даже убивать не буду, даже куропаток, а в тундру ходить буду... Говорят, когда человек замерзает на снегу и его зимой не находят, то песцы обязательно обгрызут ему лицо, это откуда? Это Олег Куваев описывал в романе... как роман называется? Не помню. Там был герой Васька. Нет? Не Васька? Его задавило стадо оленей. Интересно, девушки, когда носят песцовые воротники, знают, что хозяин их жрёт падаль? Лица погибшим людям обгрызает?.. Так вот, когда человек замерзает зимой и его не находят сразу, а находят весной или летом... человек лежит на высоком снежном грибе... потому что под человеком снег не тает почти... мерзко, правда? И ещё, если лица нет, песцы постарались... Зачем он купил капкан?..
 
     Людей ищут через три дня. Людей ищут через три дня. Тебя никто не ищет. Ох, и дурачьё люди! Искать надо, пока жив, а не когда сдох! Или вы думаете, что человек ушёл в тундру и не вернулся в назначенное время, так он остался там с бабами погулять? Ох, и дурачьё, люди!
    Ромка упал. Упал и не поднялся, даже попытки не сделал. Лежал, дышал тяжело и только и пытался контролировать себя, свой воспалённый мозг, чтобы не уснуть. Дыхание било в снег и снег этот стал сразу оседать вниз, кристаллизоваться и таять на глазах. Ромка хрипнул горлом, согнул руку в локте и упёрся ей в снег, только здесь почувствовал, что пальцы у него холодные, можно сказать, что замёрзшие. Посмотрел на часы – стёклышко у часов запотело, циферблат видно было плохо, Ромка посмотрел сбоку – что-то около восьми утра... Значит, скоро день! Скоро рассвет! Боже мой, неужели будет свет в этой тундре? А что ему свет, если зрения нет? Что ему свет? А многое ему свет! Свет – это жизнь, когда светло, идти легче, и когда будет светло, он обязательно найдёт выход. 
    Рассвет пришёл. Ночь закончилась. 
   Ромка стал вглядываться вперёд, Ромка стал давить на глаза, жмуриться изо всех сил, так иногда получалось, что иногда на какое-то мгновение было хоть что-то видно... Но ничего не получалось. Глаза слипались. Ромка хотел повернуться вновь в какую-нибудь сторону и... изо всех оставшихся сил пойти, попробовать счастья в другой стороне. Повернуться сил не было. Перед ним была открытая тундра, в ней едва уловимой полоской темнело... темнели... а что там может темнеть? Боже мой, как спать хочется! Он не сможет спать в позе трупа десять минут, в позе трупа он может заснуть навсегда. Неужели умираю? Зачем я купил капкан?..
 
     Ромка стоял между выбором – сесть и отдохнуть... как отдохнуть, заснуть?.. Второе – идти. Куда идти? Вновь выбрать какую-нибудь сторону и вновь наугад? Глаза слипаются... глаза... боже, я сплю на ходу. Ромка зачерпнул рукавицей снега и протёр лицо... боже, боже, помоги, не забирай меня к себе, или куда там мне определено? Куда?
Снег таял на лице. Снег немного ободрил. Немного. Ромка вынул руку из рукавицы и протёр ладонью лицо, протёр так, что снег стаял на ресницах.
– Боже, боже, не покидай меня! – прошептал он старательно как мог, – Боже...
     И здесь в мозг вошла стальная, холодная игла, вошла так, что в любой другой раз Ромка просто бы заорал от боли, но не сейчас. Сейчас он увидел то, что так сильно хотел, так сильно просил, так желал... Маленькая, крошечная, незаметная капелька снежной воды, стаявшая на ресницах под его рукой, осела на этих ресницах, сощуренных чуть ли не вплотную... маленькая капелька воды, осевшая на ресницах одного лишь глаза, сыграла роль линзы... это было мгновение, это была даже не секунда – миг, вспышка, взрыв в сознании... Маленькая капелька воды сыграла роль линзы, и Ромка увидел всё вокруг на этот миг! Он увидел перед собой огромное поле снега, огромное, бескрайнее поле снега, никакого города, никакой шахты, ничего, ничего... только серая полоса насыпи, только серая полоса железнодорожной насыпи!.. То, что он думал, были не кусты, это была железная дорога с шахты. Ромка взвыл на все окрестности и побежал на лыжах вперёд. Капелька воды давно исчезла, вновь была вокруг одна муть, вновь вокруг было лишь серое, белое, мутное пространство. Но сознание цепко держало картинку насыпи. Каких-то сто метров? Ромка пробежал их в двадцать секунд. Перед насыпью он упал, упал, потому что насыпь была крутая, подняться на лыжах не смог, сбросил лыжи, стал карабкаться наверх, выбрасывая ещё не припорошённые куски щебня из-под себя...
 
     А вот и они! Вот – две стальные полосы рельс. Рельсы уходили вдаль в обе стороны. Куда? Никуда. Ромка упал на рельсы, пытаясь обхватить их руками, лицо его уткнулось в шпалы, пахнущие креозотом даже на лютом морозе, из глаз стали сами по себе капать слёзы, слёзы падали на шпалы, и там сразу темнело влагой, потом сразу леденело на холоде, потом опять темнело и опять... Ромка не понимал, что с ним происходит. Он даже забыл в этот миг, что поезда здесь ходят один раз в неделю. Конечно, поезда ходили чаще, но даже если один раз в день, то когда? Успеют? Даже если не успеют, никуда не уйду, никуда отсюда не уйду! Пойду по шпалам... пойду... сейчас пойду...
    Ромка лежал на шпалах между рельс и ревел уже в голос, рыдания рвались наружу и вся окрестная тундра внимала его радости к жизни. Занимался день, просыпалась в тундре жизнь. Он даже не помнил, как уснул, он не помнил, как отключился... он не мог спать, он просто терял сознание, в бесконечном сне он слышал только одно, он слышал, что рельсы начали «стучать»... часто, быстро стучать. Так стучит на рельсах только небольшая дрезина или мотовоз, что возит рабочих-железнодорожников... так стучит спасение, так стучит, так поёт сама жизнь. А вот и ангелы... сколько их, двое? Ромка не видел лиц, он видел лишь замерший перед ним оранжевый тупомордый мотовоз. Мутный, большой, потому что остановился мотовоз в двух метрах от него. В двух метрах!.. В двух метрах от него!.. Потому и вижу, значит, люди, рядом... Чей-то голос крикнул:
– Живой? Хватай его!.. Под ноги давай, может, успеем...
    Это не видение, мелькнуло у Ромки в смыкавшемся сознании, это люди... люди... маслом пахнет машинным кто-то... запах какой приятный!.. Зачем он купил капкан?.. Чтоб ты сдох... капкан!
  
 2014 г.   2017 г.                            Салехард.

Лера Манович

Два рассказа*

ГОЛУБОЙ ДОГ

Лет с тринадцати девочки живут в ожидании любви. 
Я жила в ожидании собаки. 
Помню, как шла в субботу из школы – мы учились на шестидневке. Шла и вспоминала лица родителей утром. Как они переглядывались. Как торопливо закрывали за мной дверь. Совершенно точно, что у них была какая-то тайна. Вдруг, пока я была в школе, они поехали и купили мне собаку? Рыжего кокер-спаниеля?
Выйдя из лифта, я тихо подошла к двери. Прислушалась. Позвонила. За дверью раздалась подозрительная возня. Кто-то долго бегал туда-сюда. Потом дверь открыла растрепанная мама: 
– Ой, ты уже пришла?
Мама смущенно улыбнулась. Никакой собаки не было.
– А где папа? – спросила я, хватаясь за последнюю надежду.
– Папа в душе, – отвечала мама и снова смущенно улыбнулась.

Мой отец, будучи наполовину евреем, а на вторую половину небогатым инженером, любил все уцененное.
После работы он отправлялся в рейд по комиссионкам. В природе не существовало сломанного или бракованного электронного прибора, который отец не мог бы починить. Наш дом наполнялся проигрывателями, магнитофонами, подогревателями и измерителями. У нас было даже устройство для прослушивания телефонных разговоров. Телефонный аппарат нужно было поставить на специальную подставку, и голоса начинали звучать громко, как радио. Непонятно, как с помощью этого устройства в маленькой двухкомнатной квартире можно было подслушать разговор.
В общем, не было уцененной вещи, которую мой отец не мог бы починить, пока не появился Рэдик.

Отлично помню тот теплый сентябрьский день. Помню всякое барахло, разложенное прямо на земле на старых покрывалах и моего отца, который переходил от одного продавца утиля к другому. Мы шли и грызли тыквенные семечки. 
За барахлом тянулись ряды с овощами и фруктами. Дальше продавали мясо. Кровавые шматы висели на крючках и лежали на деревянных прилавках. Уныло стояли продавцы ремней, ошейников и клеток. Аквариумы. Блеклые рыбки в мутной воде. Хомяки. Свинки. Попугаи. Собаки!
Щенки спаниелей топтались в сумке, задрав ушастые мордочки и виляя хвостиками.
Отец, как и я, остановился и восторженно уставился на них.
– Папа! – воскликнула я. – Папа! – крикнула я, понимая, что и так все ясно и слова не нужны. 
Хозяин поднял из сумки коричневого щенка с маслянистыми глазками. Щенок вертел хвостом и всех любил.
– Сколько стоит? – спросил отец.
Я замерла, затаив дыхание.
– Сорок, – ответил мужик.
– Сколько?! 
– Сорок рублей. Отличный кобель. Родители чемпионы. Есть документы.
Это было запредельно дорого.
– А подешевле нет? – спросил отец, заглядывая в сумку. – Может, с дефектами какими-нибудь?
– Дефективных топим! – Мужик положил щенка назад в сумку.
Мы пошли к выходу. Если отец не собирался покупать собаку, то он тем более не собирался покупать ее дорого. Вокруг копошились дворняжки и полудворняжки. Но они меркли на фоне того щенка с масляными глазками.
И тут мы увидели их. Семью догов. Огромный голубой отец-дог и тигровая мать. Они величественно лежали на специальном матрасике и на фоне суетливой собачьей мелочи выглядели как львы. Они были лучше всех.
Прекрасен был и их приплод, в виде четырех лоснящихся крупных щенков. Мы остановились полюбоваться.
– Интересуетесь? – дружелюбно спросила сытая дама-хозяйка в красном пуховике.
– Просто смотрим, – сказал отец. 
– Что смотреть – берите.
– Не потянем...
Но дама в пуховике явно была опытным психологом. Она заметила, как я смотрю на щенков, и сказала:
– Вон того отдам за символическую цену. За десять рублей.
В стороне от братьев сидел пятый щенок, мельче остальных. Не сказать, что цена в десять рублей была символической для нас. Но это был самый очаровательный и грустный щенок.
– У него врожденный дефект диафрагмы. Задыхается, когда бегает. Но, может, перерастет. И будет у вас шикарный дог. 
Она взяла его на руки.
– Смотрите какой. Настоящий голубой дог. 
Щенок тяжело дышал и виновато смотрел космическими глазами. 

Мне до сих пор кажется, что возьми мы тогда другую собаку, всё было бы по-другому. 

Я назвала его Ретт. В честь Ретта Батлера. 
Мне он нравился больше всех в «Унесенных ветром». На фоне всех этих малахольных благородных лордов Ретт Батлер был единственным нормальным мужиком.
Через полгода Ретт стал больным, нервным псом-подростком с узкой как киль грудью. И из голубого превратился в грязно-серого. Собачники на улице шарахались от нас – при виде других собак Ретт начинал тяжело и хрипло дышать и пускать слюни. 
На сильного и смелого Ретта Батлера он не тянул, и со временем стал просто Рэдиком. Псом-инвалидом.

Не знаю, зачем отец откачал его той осенью. 
Рэдик заболел кишечным энтеритом, болезнью, смертельной и для здоровых собак.
Вся наша квартира была застелена газетами. Рэдик был ростом со взрослого до-га и весил килограммов тридцать. Ходить он уже не мог – у него отнялись задние лапы.
Помню, как отец клал его в зеленый туристический рюкзак и тащил на платную капельницу. Каждый день. Ветеринар советовал не носить, шансов было мало. Но отец носил. Каждый вечер. Когда возвращался, застирывал куртку на спине.
Рэдик выжил. 
Наступила перестройка.
Теперь надо было выживать нам – семье двух инженеров с догом, у которого была неусваиваемость кишечника.

Мы перестали убирать дома. 
Странная штука, но бедности почти всегда сопутствует грязь. Хотя, казалось бы, ведро, тряпка и вода есть у всех и не очень зависят от дохода.
Мама уставала на работе. А я часами сидела в кресле как оцепенелая и перечитывала «Лолиту» Набокова. Мне нравился Гумберт Гумберт. Мне он нравился больше родителей, Ретта Батлера и всего того, что на данный момент могла предложить жизнь. 
Серая тоска с космическими глазами грустно вздыхала в прихожей.

«Сами как кобели и собаку завели», – говорила бабушка.
Она имела полное право так говорить – мама часто прибегала к ней за деньгами. Бабушка давала деньги даже на мелочи: на носки, белье, колготки. При этом бесконечно штопала свои допотопные чулки, натянув на старую лампочку. Даже не штопала – она воссоздавала их заново.
Помимо прочего бабушка была диабетиком, и благодаря этому раз в месяц в нашем доме появлялась докторская колбаса. Розовая, со вкусом бумаги. Диабетикам ее выдавали по специальной книжке в магазине «Диета». А получали мы. Полкилограмма колбасы. Пища богов. Такая вкусная, что съедалась за два дня. Рэдик однажды стянул весь кусок со стола и изжевал наполовину. Тогда я впервые ударила его. Вторую, обслюнявленную половину я помыла под краном и положила в холодильник.

Второгодник Голосов спрятался на большой перемене под лестницей, и когда я проходила мимо, высунулся и ласково прошипел мне в самое ухо:
– Жидо-о-овочка.
Я сделала вид, что не расслышала, и пошла дальше. Но лицо горело так, как если бы меня неожиданно поцеловали.

Рэдик ел и ел, но оставался вечно голодным и худым как скелет. Гулять с ним было стыдно. Собачники говорили – вы что, собаку не кормите?
Мы кормили его как могли. Мясо мы и сами ели редко.
Отец тащил домой всё, что попадалось. Однажды зимой он привез из командировки петуха, сбитого машиной. Петуха он нашел на обочине в каком-то райцентре, куда ездил подписывать бумаги.
Он ощипал его, как может очистить петуха городской житель. Потом петух долго варился, распространяя по дому горький куриный запах.

Приближался выпускной. Клубы пыли катались по квартире. Рэдик вечно сидел у стола, развесив длинные слюни. 

За ужином мама заводила разговоры о том, что дочь, то есть я, выпускница и почти невеста. И что надо бы меня обуть-одеть. Отец от этих разговоров нервничал и однообразно отшучивался, что молодость – лучшее украшение.
Платье к школьному выпускному взялась шить моя двоюродная тетка, мамина сестра, Татьяна. Она перебивалась одна с двумя мальчишками и подрабатывала швеей. Ткань дала бабушка из своих запасов. Серебристая парча. Когда-то такая ткань была шикарным приданым, но теперь вышла из моды. Таня долго думала, чем это платье можно «оживить». В итоге решили край обшить красной тесьмой. Получилось серо-голубое, c красной оторочкой идиотское платье Белоснежки.
Из детского сада, где Татьяна работала нянькой, она приносила пакет серых холодных котлет. Разогретые котлеты тоскливо пахли жиром и яслями. 
Потом Таня переодевалась в длинную клетчатую рубаху и снимала мерки. Она аккуратно прикладывала сантиметровую ленту к спине и груди, что-то записывала, и от этого мурашки бежали у меня вдоль позвоночника. Мне не нравилась серая парча и красный кант. Но мне нравилась сама тетя Таня. Высокая, худая и резкая, как мальчишка. Было странно, что у нее нет мужа и есть дети. 
В последний день мы засиделись у тети Тани до позднего вечера. Платье топорщилось на талии, и тетя Таня что-то там добавляла или ушивала под поясом. Потом в коридоре мама долго совала ей духи в маленькой коробочке, а она отказывалась. Но все-таки взяла. 
Выйдя на улицу, мы увидели огоньки последнего уходящего троллейбуса.
– Беги! – сказала мама.
Мы побежали.
Мама упала и разбила обе коленки. Она сидела в троллейбусе и плакала. Ее колготки были мокрыми от крови. На коленях у нее лежало мое идиотское платье к выпускному вечеру, сшитое теткой.

Выпускной был ужасен. На танец меня пригласил не тот мальчик. Потом я выпила шампанского, мы стояли в коридоре у окна и зачем-то целовались. Он сказал: «У тебя очень красивое платье». 

Незаметно наступило лето.
Мне перепала счастливая возможность пожить в проректорском домике на студенческой турбазе. Рэдик поехал со мной.
На завтрак, обед и ужин я ходила с пятилитровым бидоном. Я ходила и собирала по столам все объедки, которые оставались от студентов. Я приносила полный бидон и вываливала в миску Рэдика. Он съедал всё.
Через пару недель он стал спокойнее и подернулся жирком. Он стал похож на дога. И самую капельку на Ретта Батлера.
Студенты, курсирующие мимо моего домика, спрашивали:
– Это голубой дог?
– Да!
Закурив, студенты шли дальше, и один говорил другому:
– А девчонка ничего. Сколько ей лет? У нее что, отец проректор?
Целую неделю я была шикарной девчонкой: дочкой проректора и хозяйкой настоящего голубого дога. 

Именно тогда, когда Рэд наконец наедался досыта, он укусил человека. 
И не просто человека, а ответственного работника деканата. Укушенная тетка оказалась главным секретарем ученого совета. 
Трехразовые бидоны с объедками закончились, и мы вернулись в город. Вскоре закончилось и лето.
Рэдик снова стал худым и дерганым, тусклая шерсть летела с него и собиралась по углам. В коридоре стоял унылый запах псины и бедности.
Однажды к родителям без предупреждения заехали старые друзья, и моя сильная и уверенная в себе мама закрылась в ванной комнате. Ей было стыдно, что мы живем в такой грязи.

Тоска и разруха спускалась на семью, и мне казалось, что дело в этой собаке.

До ближайшей ветеринарной клиники было семь остановок. Нас c огромным слюнявым псом выгнали из троллейбуса почти сразу. И пять остановок мы с ним шли пешком.
– Вот ведь доходяга, – сказал ветеринар и похлопал его по тощему крестцу.  –Нормальные заводчики таких усыпляют.
– Он был очень красивый, – ответила я.
– Теперь и не скажешь, – ветеринар вопросительно посмотрел на меня. 
– Можно сделать какую-нибудь операцию, чтобы он нормально дышал? 
Ветеринар посмотрел на мои облезлые ботинки:
– Его можно только усыпить.
– И сколько это будет стоить? – я почувствовала, как холодок побежал по спине.
– Для этого он должен прийти с совершеннолетним хозяином. C папой или мамой, – ветеринар посмотрел на меня глазами, в которых тоже разлилось что-то холодное.

Был конец дня, час-пик, и я не стала пытаться залезть с собакой в троллейбус.
Мы пошли назад. Рэдик проголодался и тыкался в каждую урну, мусорку, в каждую валяющуюся у тротуара обертку. Мне надоело тащить его, и я отстегнула поводок. Рэдик быстро затрусил вперед. Рядом неслись по проезжей части машины. Я с замиранием смотрела, как он подходит к дороге совсем близко. Смотрела и молчала. Рэдик отбежал далеко вперед и тыкался в руки прохожим. Прохожие шарахались и кричали: «Чья собака?» 
Я шла, спрятав за спину поводок. 
Рэдик бежал впереди, но не убегал совсем. Когда я сильно отставала, он останавливался и ждал. Наконец, на его пути попалась мусорка, и он застыл у бака, принюхиваясь. Совсем рядом со мной остановился троллейбус. Я запрыгнула в него. Двери закрылись. Рэдик жевал что-то у мусорки, низко наклонив голову. 

В прихожей по-прежнему пахло псиной, и прямо перед дверью красовалось большое сальное пятно на обоях. 
Я повесила поводок на крючок. Пошла на кухню, поставила чайник. Рядом стояла кастрюля с недоеденной Рэдиковой кашей. 

Не знаю, сколько времени прошло. В квартире запахло гарью. Чайник сгорел. Я сняла его с плиты и с шипением налила заново.
Вскоре ключ в замке повернулся. Пришла мама.
– Почему у тебя собака на улице болтается? – спросила она. – Иду, а он у подъезда сидит.
Следом за ней зашел Рэдик. Грязные слюни висели до земли.
– Он убежал, – сказала я.
– У него еда есть? – спросила мама.
– Есть.
Я вывалила кашу в миску. Рэдик подошел и начал есть. Потом он вылизал миску и, не глядя на меня, ушел на свое место.

Рэдик вел себя со мной как раньше – просился на улицу, слушался, пригибался, когда ругали, подходил, когда я его звала. Он перестал делать только одно – вилять хвостом. Когда возвращалась мама, он стучал хвостом так, что пыль шла из старого коврика. Когда приходила я, его хвост шевелился еле-еле. 

Отец уходил постепенно. То исчезая на ночь, то появляясь. Худая и замученная работой и вечным безденежьем мама варила по утрам кашу для Рэдика, и отец говорил ей:
– Почему у тебя такое скорбное лицо? Женщина должна выглядеть весело. Чтоб на нее было приятно смотреть.
Смотреть на меня ему тоже было не очень приятно. Он постоянно придирался и делал замечания. Он говорил: 
– Ты превращаешься в бабу.
Баба. Странное новое слово, которым отец раньше никогда не пользовался.

Сам отец внезапно расцвел. Кажется, у него появились деньги. А у нас деньги не появились. Иногда он приносил для Рэдика большую кость с блестящими белыми хрящами. И подолгу смотрел, как Рэдик жадно грызет ее. Кажется, мой отец любил эту собаку больше нас.

А потом отец ушел окончательно. К тете Тане. Той самой, двоюродной маминой сестре. 
Спустя неделю, когда он забежал забрать какие-то вещи, мама сказала:
– Забери собаку. Мы ее не прокормим.
– Куда я ее дену? – сказал отец. – Там двое детей. Меня с собакой не примут.
– Если любят, примут, – сказала мама.
– Ты же знаешь ее характер… 
Мы смотрели с балкона, как они уходили. Тощий как скелет Рэдик доверчиво трусил рядом с отцом. 
Дойдя до угла дома, отец остановился и поднял голову, ища глазами наш балкон. Рэдик тоже остановился и поднял голову. 
Этот кадр навсегда впечатался в мою память: голый осенний палисадник, ссутулившийся отец в плаще и серая худая собака с большой головой.

Рэдика я больше никогда не видела.
Много раз потом отец пытался мне рассказать. Но я смотрела в его тоскливые еврейские глаза и не хотела ничего знать. 
Я до сих пор не хочу ничего знать.

САМОЛЕТ

В Москву Мишка поехал потому, что сломал ногу. Первый раз он сломал ее в три года, когда отец и мать еще жили вместе. Потом в пять лет, когда они с матерью поселились в деревенском доме. Тогда врачи долго советовались, глядя на снимки, и рекомендовали наблюдать за костью. И вот, спустя два года, Мишка пошел в первый класс, упал на скользком кафельном полу в школе, и кость треснула в том же месте. После нескольких дней переговоров было решено отправить его на обследование в Москву. В местный аэропорт его привезли бабушка и мать. Там ему купили мороженое, и он долго сидел с костылями в углу, а бабушка и мать смотрели на светящееся табло. Потом бабушка сказала:
– Прилетел.
Мать засуетилась, стала приглаживать волосы и покрылась розовыми пятнами, что с ней случалось от волнения.
Вскоре к ним подошел, улыбаясь, высокий и статный человек, Мишкин отец. У него был красивый голос. Рейс уже объявили, мать передала Мишкины бумаги и снимки и сумку с едой. Еду отец сунул назад.
– Уж как-нибудь его прокормлю, – сказал он, подмигнув Мишке, и красиво, раскатисто засмеялся.
– Котлеты хоть возьмите, – сказала бабушка, но отец уже легко подхватил одной рукой Мишку, другой – сумку и костыли, и они пошли на посадку.

В зале вылетов отец купил Мишке мороженое, усадил его за столик у большого окна и спросил:
– Ну как ты, сын?
– Нормально, – отвечал Мишка, вежливо улыбался и лизал мороженое.
– Как в школе?
– В школе нормально, – отвечал Мишка.
Отцу много звонили, интересовались, в Москве ли он и будет ли на каком-то вечере. Отец говорил со всеми ласково и отвечал: «Да, вечером буду в Москве, сына везу», – и весело поглядывал на Мишку.

В самолете было интересно, Мишка не заметил, как долетели. Потом долго ехали на машине по длинным улицам c чернотой, освещенной высокими яркими фонарями. Наконец такси остановилось у дома, больше похожего на музей, c двумя колоннами у входа, и они вышли.

В квартире было красиво, как в ресторане, – большой зал, переходящий в кухню с барной стойкой, много картин и фотографий на стенах, высокие потолки с люстрами как в театре. Мишка стоял, опершись на костыли и раскрыв рот.
– Ты жил здесь, когда был совсем маленький. Не помнишь? – спросил отец, весело нарезая бутерброды.
Мишка помотал головой. Но что-то смутно вырисовывалось в памяти. Пол. Он помнил этот пол. Блестящий, с плиточками наискосок. Как он бежит, бежит, потом падает. И еще громкий крик. Разбитая посуда. Белые осколки на полу.
– Ну, иди чай пить, – сказал отец.
И когда Мишка уселся за стол, снова спросил: 
– Как ты?
Мишка отпил чай и собрался рассказать отцу все более подробно, но у того зазвонил телефон и он, глянув на экран, ушел разговаривать в другую комнату. Мишка доел бутерброд, заскучал. Прислушался к разговору. Отец называл кого-то ‘зайчиком’.
Наконец он вернулся и поставил Мишке мультики на большом телевизоре. Пока Мишка замер перед огромным экраном, отец принес полотенце и ярко-голубое белье и застелил тахту в углу.
– В душ пойдешь? – спросил он.
Мишка замотал головой. 
Мама и бабушка перед отъездом терли его мочалкой в четыре руки. Мол, мало ли, может, сразу в больницу положат. Как будто в больнице нет воды.
– Ну, как знаешь. Решай сам, – сказал отец, и Мишке это очень понравилось.
Он смотрел мультики допоздна и не заметил, как уснул.

Утром приехал седой старик в строгом костюме, Мишкин дед. Он говорил с Мишкой ласково, но лицо его оставалось строгим. 
Мишку заставили мыть ноги, долго собирали, долго рылись в сумке в поисках чистых носков. Наконец, выехали на блестящей черной машине с шофером. 
Москва как картинка поползла за окнами. Дед сидел на переднем сиденье, вполоборота к Мишке, и посматривал на него.
– Ну, как вы там, Миша, живете? – спросил он.
– Зачем ты задаешь идиотские вопросы? – тут же вмешался отец. – Он тебе всю жизнь должен рассказать?
Они сердито посмотрели друг на друга.
– Я в школу пошел. В первый класс, – сказал Мишка.
– И как тебе в школе, нравится?
– Нормально.
– А какие предметы тебе больше всего нравятся?
– Математика.
– А что вы сейчас проходите?
Мишке задумался. Неудобно было сказать, что они проходят всего лишь цифры. Один, два, три… Но отвечать не пришлось: они въехали в большие ворота и после долгих споров отца и деда остановились у проходной больницы.

Мишке сделали новые снимки в аппарате, похожем на космический корабль. Потом врач попросил его раздеться до трусов и ходить по комнате. Мишке было стыдно ходить на костылях туда-сюда в детских голубых трусах с корабликами в присутствии трех малознакомых мужчин. Но он послушно прошел несколько раз от стены до стены.
– Понаблюдаем, – сказал врач. – Хорошо бы исключить дисплазию. Если ее нет, то можно обойтись без операции.
Отец и дед облегченно закивали. 
Врач долго еще что-то говорил, писал, объяснял, но Мишка уже не слушал. Он рассматривал висящие на стенах плакаты с отрезами и всякими приспособлениями, делающими кривое ровным и больное здоровым. Потом он вспомнил финал книжки «Волшебник изумрудного города», где волшебник оказался обычным маленьким обманщиком. Тут отец и дед попрощались с врачом, и они вышли из кабинета.

– Какие планы? – спросил дед, когда подходили к машине. – На ужин к нам не заедете?
– В другой раз, – резко ответил отец. – У меня вечер в клубе.
– Не рано ли водить ребенка по таким мероприятиям?
– Пап, сам разберусь! – Отец зло махнул рукой.

Отец привез Мишку в огромный детский магазин. У Мишки разбежались глаза. Он стоял и стоял перед длиннющими полками со сборными моделями самолетов и кораблей и никак не мог выбрать. Ему хотелось всё. Руки устали от костылей и под мышками заломило.
– Ну, выбрал? – подошел к нему отец.
Мишка вздохнул. Перевел взгляд с корабля на самолет-истребитель.
– Сколько можно думать? – сказал отец и положил в корзину сразу три коробки.

Две модели из трех были не те, что он хотел, но неважно. Мишка стоял и хлопал глазами, не зная, как выразить благодарность. Но, похоже, отец не ждал благодарности. Он взглянул на часы и сказал, что пора ехать домой, чтоб собраться на вечер.

Отец вышел из душа в длинном махровом халате, взял гитару и, подмигнув Мишке, запел. Он пел очень красиво, только громко. Слова были сложные. Песня была про любовь, которая кончилась, и про войну, которая началась.
Мишка смотрел на отца, и он ему очень нравился. В его классе ни у кого не было такого отца. Будь у Мишки там такой отец, он был бы самым крутым мальчиком в их поселке.
Отец долго ходил по квартире, бренча на гитаре, несколько раз переодевался и наконец остановился на джинсах и нарядной синей рубашке. Он долго стоял перед зеркалом, накидывая на шею разные шарфы. Ему непрерывно звонили, и он говорил со всеми ласково и немного свысока. Мишке захотелось есть. Отец наконец-то выбрал синий шарф в клетку.
– Ну, ты как? – спросил он Мишку, подходя к кухонному шкафу и наливая себе маленькую рюмку коньяка.
– Нормально, – ответил Мишка.
– Не устал? Нога не болит?
– Нет.
– Тогда погнали. Познакомишься с моими друзьями, – сказал отец и налил вторую рюмку.

На улице их уже ждало такси.
– Мой сын, – сообщил отец таксисту. – Ногу сломал.
– До свадьбы заживет, – равнодушно ответил таксист, и машина тронулась.

Клуб переливался разноцветными огнями и бухал музыкой. На сцене стояли микрофон и синтезатор. Все столики были заняты. Они с трудом пробирались по залу, отец шел впереди, расчищая дорогу. То и дело к отцу подходили здороваться парни в пиджаках, чмокали в щеку нарядные девицы.
– Это мой сын, Михаил, – говорил всем отец, и подошедшие удивленно смотрели на маленького Мишку на костылях.
– Пойдем на второй этаж, – сказал отец. – Тут мест нет. А оттуда все видно.

Мишка кое-как поднялся на костылях по лестнице, и отец усадил его за столик, откуда действительно были отлично видны зал и сцена. Тут к отцу подлетела женщина в черной блузке и брюках и, подмигнув, сказала, что его ждут в гримерной.
Отец ушел, а Мишка сидел и смотрел, как музыканты на сцене настраивают свои инструменты. Люди за столиками пили и ели. Немолодая дама с короткой стрижкой спросила Мишку, свободно ли место напротив, и он разрешил ей сесть.
Музыканты настроились и затихли. На сцену вышла та самая женщина в черных брюках и объявила первого выступающего.
Появился высокий молодой человек с пышными кудрями и, уставившись в листочек, начал читать. Музыканты поддерживали его звуками. Когда было грустно, они наигрывали тихо и трагически, а когда весело – громко бренчали. Но в основном было грустно. Мишка сначала слушал, что читает человек, но там была какая-то ерунда, написанная от лица женщины про ее же ноги. Мишка почувствовал, что его собственная нога заболела. Дама со стрижкой листала меню. Парень читал и читал. Наконец музыканты дали последний какофонический аккорд, парень опустил листочки, в зале захлопали. Отца все не было.
– Для тех, кто родился в Советском Союзе, – объявила ведущая следующий номер.
На сцене появились две женщины в коротких юбках. Сели за столик, закурили. 
– Ну, и как все было? – томно спросила одна у другой.
– Знаешь, как в детстве. Когда мультики ждешь. Весь день ходишь, посматриваешь на часы... без одной минуты шесть включаешь телек. А там...
– Что там?
– А там опять кукольные! Я в детстве ненавидела кукольные мультики!

Дама со стрижкой громко засмеялась. Мишка не понял, что тут смешного. 
Официантка принесла ей напиток в высоком стакане. 
– Тебя тогда еще в проекте не было, – сказала дама. – Хочешь что-нибудь?
– Нет! – испугался Мишка. – Я папу жду!
– А где же он?
И тут на сцену вышел отец.
– Вон он! – обрадовался Мишка.
– О! – удивилась женщина. – Ты его сын или внук?
– Сын, конечно! – Мишка не понял ее ехидства.

У отца было красное распухшее лицо, будто его укусила оса. 
– Добрый вечр, – сказал он своим красивым голосом и потом пробормотал что-то еще, что Мишка разобрать не смог.
Двое мужчин с бокалами в руках стояли неподалеку, у перил.
– Это Мелихов, что ли? – сказал один другому, и Мишка узнал свою фамилию.
– Он.
– Фига се. Три года назад в одном фестивале с ним выступал. Он тогда так пил, что, думал, не выберется.
– Да что ему станется? Мажор. Просаживает папины деньги.
– Как всегда под мухой.

Отец перестал бормотать в микрофон и запел. Музыканты подхватили. Пел он хорошо, выравниваясь и как будто трезвея, и только иногда давал слишком резкие ноты.
– Лажает, – сказал парень с бокалом. – Но интересно лажает.
Дама со стрижкой не сводила с отца глаз. 
– Следующую песню я посвящаю своему сыну, – сказал отец, посмотрев наверх, и множество других глаз тоже посмотрели наверх.
Мишка вжался в стул.
– У него сейчас болит нога, – сказал отец. – Но я уверен, что очень скоро он поправится и вырастет большим и сильным.
В зале поддержали его слова и захлопали невидимому Мишке.

Мишке было ужасно приятно и ужасно стыдно. Он уставился в салфетку, лежащую на столе. Отец запел. Медленно и ласково. Это была песня про что-то непонятное и запутанное: про часы и старый дом, и море, и любовь. Это была очень хорошая песня про жизнь. И когда в конце все захлопали, Мишка тоже захлопал.
Отец будто протрезвел, пока пел, но, закончив, снова стал пьяным и, уходя со сцены, повалил стойку микрофона, но ухитрился поймать ее, чем снова вызвал аплодисменты зала. Он поднялся по лестнице и подошел к Мишке.
– Ну все, сын, – сказал он. – Я отстрелялся. Привет, Лариска, – сказал он даме со стрижкой, и по ней было видно, что они знакомы.
– Ты бы покормил его, – сказала дама. 
– Ты что будешь? – спросил отец у Мишки.
– Не знаю, – честно ответил Мишка. – Я домой хочу.
– Пойдем, я сначала познакомлю тебя с ребятами, – сказал отец, и они пошли в гримерку.
 
Гримерка оказалась прокуренной комнаткой с маленьким зеркалом, вешалкой и столом, заставленным полупустыми бутылками c коньяком и соком.
– Мой сын Михаил, – объявил отец, и десяток глаз уставились на него с любопытством.
– Дайте парню стул! – воскликнул кто-то.
Мишку тут же усадили у стены и спросили по порядку всё как полагается: сколько лет, в какой класс ходит и кем хочет быть. И тут же потеряли к нему интерес.
– Дайте ребенку попить, – сказала маленькая кучерявая женщина. – Осталось что-нибудь? Ты что хочешь?
Мишка покосился на бутылку с колой. Ему налили колы и забыли про него. Все, кроме этой маленькой женщины, которая внимательно разглядывала его лицо, руки, даже костыли.
– Сын! – воскликнул отец, указывая на маленькую в кудряшках. – Сын, эт Кристина. Она очнь хорошая. Я ее оч люблю. И ты люби.
Мишка вежливо улыбнулся Кристине.

Они просидели там еще час или больше. Мишка просил отца отвезти его домой, потом Кристина тоже просила. Отец обещал и тут же забывал про обещание. Наконец кто-то вызвал такси, и в машину набилась шумная компания. Кристина с трудом усадила туда отца, а Мишку посадили к нему на колени, так как мест не было.
Машина тронулась. Отец и еще один парень запели смешную народную песню.
Вдруг отец замолчал и резко распахнул на ходу дверь. Холодный воздух ворвался в машину.
– Ты что делаешь?! – воскликнула Кристина.
– Мишка где?! Мы Мишку забыли! Тормози!!!
– Да вот он! На коленях у тебя сидит.
Отец будто только сейчас увидел Мишку и потрепал его по голове.
– Вот ты где... Маленький какой, я тебя и не заметил…

Вся компания, не разуваясь, ввалилась в квартиру. Загудела кофемашина, зашумел туалетный бачок.
Отец был пьяный, но веселый. И гости были веселые.
Мишка устроился на своей тахте в углу и осторожно достал коробку с конструктором. Разорвал пленку. Новенькие детали приятно пахли, и Мишка, изучив схему сборки самолета, аккуратно начал с хвоста.
Коньяк закончился, гости стали расходиться.
– Кристинка, не уходи! – просил заплетающимся голосом отец.
– К тебе сын приехал, – говорила Кристина, бросив быстрый взгляд на Мишку. – Сыном занимайся.
– Ты нам не помешаешь! – просил отец.
Кристина вопросительно смотрела на Мишку и снова мотала головой.
– Умоляю тебя! – отец вдруг шумно бухнулся перед Кристиной на колени. – Кристина. Будь моей женой и матерью моих детей! Мишка, ты не против?
Предложение быть матерью Мишке не очень понравилось, так как у него уже была мать, но в целом он был не против. Он вежливо кивнул.
– Всё, она теперь моя жена и остается, – сказал отец гостям, c удивлением замершим в дверях, и стал раскручивать на Кристине шарф. 

Мишка думал, что Кристина пойдет мыть посуду (так всегда делала мама, когда уходили гости). Но Кристина сидела на стуле, поджав под себя ноги, и курила. Дым тянулся через комнату, от него першило в горле. Мишка согнулся над конструктором.
Отец сел на пол около Кристины, обхватив ее ногу.
– Господи, я счастлив. Все мои любимые люди со мной, – не очень внятно пробормотал он.
Кристина улыбнулась:
– То есть это все сейчас было серьезно?
– Да! – отец поднял голову и попытался посмотреть ей в глаза. Но его взгляд фокусировался довольно плохо.
– О‘кей. Спрошу тебя, когда будешь трезвый.
– Я отвечаю за свои слова! – Отец встал и пошел, пошатываясь, к кухонному шкафчику.
Но коньяка там не было. Пустая бутылка стояла на столе. Кристина проводила его взглядом. Ехидно усмехнулась. Задавила окурок в пепельнице.
– Всё. Спать пора, – сказала она. – Мальчик тут ляжет?
У Мишки слипались глаза, но ему очень хотелось доделать самолетик. 
– Встань на минуту, – Кристина сгребла коробку и остаток деталей к краю. На освободившемся месте расправила простыню и одеяло.
– Ну, спокойной ночи.
– Спокойной ночи, сын! – Отец подошел, шатаясь, и чмокнул его в макушку.
И они ушли. Никто не отнимал у него самолетик и не выключал свет. Это была странная и грустная свобода. 
Мишка посидел еще с самолетиком. Передняя и задняя часть были готовы, но никак не хотели соединяться. Глаза слипались. Аккуратно положил обе половинки на край тахты и лег.
Проваливаясь в сон, он вдруг подумал, что хочет домой, к бабушке и маме. Он удивился этому, так как у отца было весело и интересно, и он ему всё покупал.

Мишку разбудили женские рыдания. Кто-то плакал в темноте и искал на вешалке одежду. Потом он услышал тяжелые шаги босых ног и громкий шепот отца:
– Ну куда ты, я пошутил! Не уходи, я люблю тебя, дура.
За этим последовала тихая возня в темноте, шлепок как будто по щеке, снова рыдания. 
– Сука ты. Не уходи!
Провернулся замок в двери, и резко загорелся свет. Мишка прищурился. Тахта была отделена от коридора длинной стеной, прямо напротив двери висело зеркало. Мишка увидел отца, совершенно голого, которой двумя руками сжимал лицо Кристины и что-то шептал в него. На лице застыло мученическое выражение. У отца были волосатые длинные ноги и маленький белый зад со впадинами по бокам. Он пытался прижать к себе Кристину, уже одетую, в пальто и сапогах, и это почему-то напомнило Мишке картинки про фашистов и концлагерь, которые показывала ему мама, рассказывая про войну.
Хлопнула дверь, загудел лифт.
Отец, покачиваясь, вошел к Мишке и плюхнулся на край тахты. Что-то хрустнуло.
– Никто нам не нужен, – сказал отец. – Никто нам не нужен, мой дорогой, любимый мой сын. Да?
– Да, – прошептал Мишка, с ужасом понимая, что самолета больше нет.
Отец потрепал его по голове и, покачиваясь, пошел к себе.
Маленькая лопасть от пропеллера приклеилась к его заду, как комариное крылышко.

Настало утро, но отец не просыпался. Мишка несколько раз заглядывал в его комнату. Отец спал некрасиво, с разинутым ртом, и громко храпел. 
Мишка сам сделал себе бутерброд, навел чай из пакетика и сел собирать другую модель. Остатки самолета он аккуратно сложил в пакет. Дома можно попробовать починить.
В обед приехал дед, констатировал факт пьянства и стал звать Мишку c собой, к бабушке, но Мишка отказался. Дед, ругаясь, собрал мусор в мешки и ушел. 
К вечеру отец проснулся, долго бродил по дому в халате, звонил куда-то и спрашивал, что было вчера, хотя Мишка сам легко мог ему это рассказать. Потом он спросил Мишку, есть ли у них что-нибудь пожрать. Были только яйца, и Мишка предложил их сварить. Но отцу неохота было ждать, и он пошел в магазин. Он вернулся только через час и принес два пакета всякой всячины. Там были и пирожные, и крабы в банках, и соки, и даже крылышки из «Макдака» для Мишки. И маленькая круглая бутылка коньяка. Мишка покосился на нее, на что отец сказал:
– Это про запас. В доме на случай болезни должно быть спиртное.
Он поставил бутылку в шкаф, где раньше стояла другая бутылка, и сел завтракать.
Мишка расположился на ковре перед телевизором. Он ел куриные крылышки и собирал танк. 
– Эй, Мишка! – сказал отец. – Ты какой-то дикий человек. Зачем ты кости на ковер кладешь?
Замечание было сделано не зло, с улыбкой. От мамы он сейчас получил бы подзатыльник. Мишка собрал кости и обнаружил, что на ковре остались жирные пятна. Он испугался и прикрыл их пакетом с останками самолета. 
– Что это? – спросил отец.
– Ты вчера сел на мой самолет.
У отца сделалось расстроенное лицо.
– Прости, сын! – сказал он. – Я куплю тебе десять таких самолетов, даже лучше! 
Отец вытер салфеткой рот и подошел к заветному шкафчику.

К вечеру модель танка была готова. Отец тоже был готов. Он ходил по квартире и бренчал на гитаре.
– Мишка, хочешь, мы позовем Кристину? 
– Нет, – испугался Мишка, вспомнив сцену в прихожей.
– Она тебе не понравилась?
– Да не, нормальная. 
– А что тебя в ней смущает?
– Она дома не убирает, – сказал, подумав, Мишка.
Отец раскатисто захохотал и смеялся очень долго.
– Мишка, ты гениальный парень. Действительно, зачем нам такая баба? Что будем делать?

В комнате отца телевизор был еще больше. Они лежали в кровати, ели из банки крабов и смотрели мультики. Отец принес бутылку коньяка и пил, не стесняясь. Он смеялся в тех же местах, что и Мишка. И удивлялся в тех же местах. Он был отличный друг. И ничего вкуснее тех крабов из банки Мишка никогда не ел. 
Мишка осмелел и спросил у отца:
– А ты можешь купить мне такие с собой?
– Конечно! – сказал отец. – Хоть десять банок!
Мишка вспомнил, что так говорил Карлсон. Но отец совсем не был похож на маленького толстого человечка. И это Мишку успокоило.
Потом отец уснул. А Мишка лежал рядом и слушал, как он дышит. И теперь ему казалось, что он спит красиво и даже храпит красиво.

Утром, чертыхаясь, дед собрал Мишкины вещи и сказал, что отвезет его сам. Мишке не хотелось ехать с дедом. К тому же они собирались купить крабов. Но отец беспробудно спал.

В самолет их с дедом пустили первыми, на какие-то специальные места, где было просторно и всем давали наушники и пледы. Назад они летели очень долго. Дед всю дорогу молчал, посматривал на Мишку, и барабанил пальцами по подлокотнику. Выходя из самолета, Мишка набрал целый огромный клубок наушников, и проводники не ругались, а вежливо улыбались.
Встреча деда и матери была короткой, дед передал снимки и заключение, вкратце рассказал об их визите к врачу. И что через полгода надо появиться на консультации еще раз. Мать слушала молча и озабоченно кивала.
Прощаясь, дед сунул белый конверт ей в карман. Мать сказала «спасибо, но это совсем ни к чему» и покрылась пятнами.

– Ботинки бы новые ребенку купил, раз деньги девать некуда, – ворчала бабушка, глядя на коробки c моделями. –Фанфарон, ему бы только впечатление производить.
– Что такое фанфарон? – спросил Мишка. 
Он сидел за столом и собирал самолет. Почти все детали удалось склеить. Не хватало только лопасти от пропеллера, но Мишка вырезал ее из пластиковой упаковки от сыра.
– Фанфарон – это, типа, царь такой сказочный, – сказала мама.
Мишка подумал, что отец и дед вполне похожи на царей, но непонятно, почему бабушка сказала это как ругательство. 

Несмотря на то, что маме эта затея совсем не нравилась, они пошли на почту, и Мишка отправил отцу посылку с самолетом и письмом:
«Дорогой папа, спасибо за подарки и отдых. Самолет я починил и посылаю тебе. Как ты? 
Привет Кристине».

Через месяц, перед Новым годом, от отца пришел большой денежный перевод и смешная открытка с миньонами. В ней он поздравлял Мишку и его маму с Новым годом и сообщал, что они с Кристиной поженились и скоро у Мишки появится сестра. Или брат.
Про самолет ничего не было.

* Рассказы “Голубой дог” и “Самолет” были опубликованы в журнале “Октябрь”, 2018, №5

Матковский Максим
ГЕНИАЛЬНАЯ ИДЕЯ

Утром на работе Олегу в голову пришла гениальная идея.
Это же так просто, подумал он. Как я раньше не догадался!
После шести вечера он получил зарплату, зашёл к директору в кабинет и сказал:
— Ах ты, лысая жирная обезьяна! Гадина, сволочь! Будь ты проклят, чтоб у тебя голова отсохла!
И хлопнул дверью так, что стены задрожали.
И все сотрудники слышали, что он наговорил директору, они притихли и удивлённо уставились на него: таким они его ещё никогда не видели. 
А он улыбнулся им своей самой счастливой улыбкой, и вышел из офиса, как ни в чём не бывало.
Вслед он слышал, как директор кричал:
— Уволен, уволен, уволен!
— Да закрой ты рот уже, — спокойно сказал он.

После он поехал в турагентство «Оазис» и сказал:
— Я хочу полететь на месяц в Египет, в самый дорогой отель, чтобы там было всё, всё…
Ему нашли такой тур, отельный комплекс назывался «Сентидо Мамлюк»: судя по фотографиям — рай на земле.
Той же ночью Олег полетел в Хургаду, а уже к двенадцати дня заселился в номер «люкс» с тремя комнатами, просторным балконом и видом на море. За путёвку он отдал все свои деньги, которые копил несколько лет, чтобы купить новенький «шевроле» цвета мокрого асфальта. Вкалывал, как раб, переживал, терпел издевательства директора, много курил, по ночам доделывал работу, которую не успевал делать на работе… ради чего? Зачем? Чтоб купить поганую машину и оплачивать исправно коммуналку?!
Теперь-то он понимал, каким дураком был, теперь он смотрел на себя прошлого с сожалением.

Он надел плавки, обул шлёпанцы, которые купил в аэропорту, и пошёл в бар возле пляжа. Попросил пиво у араба в белой сорочке и начал его медленно потягивать.
— Мистер! — сказал ему араб.
— Мистер! — ответил он арабу.
Как приятно было уехать из проклятого Киева, где воняло мусором, гарью, где шатались безумные деревенщины в поисках крови, а за каждым поворотом наркоманы искали клад в траве.
Приятно было находиться среди богатых иностранцев, публика такая: милые старички за семьдесят, молодожёны, мужчины-одиночки, похожие на актёров из фильмов про счастье, и девушки, были действительно красивые девушки.
Жаль по-английски он говорил плохо.
Потом позвонила жена. Он совсем забыл! Он должен был забрать её у родителей и отвезти домой. Месяц тому он застукал жену со своим лучшим другом в отеле за Киевом совершенно случайно. Они его не заметили, а он же сделал вид, что ничего не произошло и жил, как живётся. Как тряпка, или перевёрнутая на спину букашка, что старательно выкручивала лапки, но перевернуться не могла.
— Олег! — кричала жена. — Где тебя черти носят, я не могу понять?! Мы же договорились, я не могу понять… вечно с тобой что-то не так, я не могу понять.
Она всегда вставляла в разговор так бесившие его «я не могу понять».
— Конечно, не можешь понять, — ответил он. — Ты же дура!
До этого жену он называл «дорогой», «милой», «солнышком», хоть она таковой и не являлась. Ну и скверный характер у неё был: скандалила, швыряла вещи, грозилась разводом, грозилась забрать у него квартиру.
— Что?! — удивилась она.
— Я сказал, что ты дура, — спокойно ответил он. — Поэтому ничего и не можешь понять!
— Ах, это я дура, я не могу понять?! — спросила она.
Тогда он вышел из бара, размахнулся и запустил телефон в море, туда, где никто не плавал.
— Ух! — сказал он и побежал в море, долго плавал, много нырял, вода была чудесной — бодрящей. Он выходил на берег, загорал и снова шёл в море. Бегал за гамбургерами и пивом. 
А после пошёл на обед в ресторан. Там подавали кальмаров и ещё много дорогой еды, которую он раньше не пробовал. Сделал три круга, наелся так, что ходить мог с трудом.
Вернулся в бар, ходил к морю. Тайком подсматривал за девушками в мокрых купальниках. Играл в волейбол, разбил там колено, пошла кровь — но это была счастливая кровь.
Он впервые за много лет почувствовал себя живым, обратился в медпункт. Там работала молодая девушка из Воронежа, звали её Света, слово за слово и они уже болтали, как будто знали друг друга всю жизнь. У Светы, как и полагается, были длинные светлые волосы, курносый нос и неплохое чувство юмора.
Она обрабатывала его раны и хихикала.
— Что смешного? — спросил он.
— Вы смешной, — ответила Света.
— Это почему же? — спросил он.
— Я видела, как вы выкинули телефон в море, — сказала она. — Как вы в море купались, словно ребёнок.
— Прекрасная жизнь началась, — сказал он.
— Ладно, — ответила она. — Рану можно смело мочить. В солёной воде быстрее заживёт.
— А вы давно здесь работаете? — спросил он.
— Полгода, — ответила она.
— И как? — спросил он.
— Отлично, — ответила она. - Платят немного, однако ради жизни на берегу моря, ради рая — можно… вы первый день у нас?
— Да, — ответил он.
— И насколько? — спросила она.
— На месяц, — ответил он.
— Ого, — удивилась она. - Богатый человек!
— Нет, — ответил он. — Я потратил на поездку все свои деньги. Мне вчера в голову пришла гениальная мысль. Как в страшном-престрашном подъезде лампочку мощную вкрутили. Как дети в лесу заблудились, а потом вместо чудовища встретили Деда Мороза…
— Поделитесь? — попросила Света.
— Да, пожалуйста, — сказал он. — Я здесь отдохну месяц, накупаюсь, наемся, навеселюсь, а потом умру…
- Как это? — спросила она.
— Ещё не решил как, — ответил он. — Да это и неважно пока что, у меня целый месяц впереди.
Света рассмеялась, будто он шутил.
— Я не шучу, — сказал он. — Это же замечательно, так закончить свою жизнь. Не надо вкалывать на дурацкой работе, скандалить, выращивать глаза на затылке… пенсии ждать не надо… купайся, загорай, а потом будь любезен — умри счастливым.
Света всё равно рассмеялась, не поверив его словам.
— У богатых свои причуды, — повторила она. — Недавно приезжал один миллионер к нам отдыхать, так он из номера ни разу не вышел, видели его только, когда он заселился и выселился.
— Нет, — ответил он. — Это какой-то идиот.

Дни понеслись стремительно, гепардами: море, бары, дискотеки, вечерние прогулки вдоль моря, пирс, девушки, весёлые парни из Англии и Германии. Люди заезжали и выезжали: он провожал их в вестибюле, будто знал всю жизнь, а теперь приходилось прощаться навсегда. Он приходил в вестибюль, когда из автобуса вываливались новые туристы и встречал их. Кожа его стала бронзовой, он окреп и похорошел, волос выгорел и стал медового цвета. Каждый день он играл в волейбол, дартс, ходил на морскую зарядку, ходил на массаж и в тренажёрный зал и так далее и тому подобное. В номер возвращался пьяным, счастливым и изнеможенным.
Неожиданно он открыл в себе новую способность: люди любили его, тянулись к нему, и на пляже, и в столовой — старики, дети, женатые парочки, подходили — похлопывали его по плечу, приглашали на пляж, на танцы, а он травил анекдоты, старался как мог, гримасничал с детьми, пукал ртом, от чего малыши приходили в восторг. Участвовал в разных конкурсах.
Олег стал достопримечательностью отеля.
Персонал ему говорил:
— Что же мы будем делать без вас. Будем скучать!
Вот только одна проблема у него была: ему так и не удалось завлечь девушку в свой шикарный «люкс». Хотя он прилагал к этому все усилия.
Знакомился вечером, говорил:
— Миссис, хау ду ю ду? Вэлкам ту май рум тудэй, окей?
Он и Свету звал, но она сказала, что персоналу нельзя ходить с постояльцами в номера.

Так и прошли двадцать девять счастливых дней, будто один день, будто один час.
Вечером перед вылетом, он внезапно осознал, что всё кончено. Сумасшедшинка в его глазах померкла. Он смотрел на новоприбывших туристов и завидовал им. У них — ещё всё впереди! Так должно быть, думал он. Такова и есть жизнь. Ужасные деньки ползут улитками, счастливые — мчатся гепардами.
Он гулял по набережной, все его знали в отеле: повара здоровались, приподнимая колпаки, главный менеджер жал ему руку, мальчишки на побегушках кричали ему вслед:
— Мистер Олех! Мистер Олех!
А официанты на баре вежливо обращались:
— Сэр Олех.
Тогда он решил со всеми попрощаться и решил, как покончит с собой:
Пусть море заберёт меня. 

Он зашёл в темнеющее море по колено, вода стала холодной, он видел морских ежей и думал: вот посланники смерти, пришли за мной. Так выглядят проводники в ад. 
Как же гадко и тошно было на душе! Как же он хотел остаться в прекрасном отеле ещё хотя бы на сутки!
Вцепиться в этот песок, в этот горизонт, приковать себя цепями к пальме…
Боже, выть хотелось.
Он немного всплакнул.
Он ходил от бара к бару и прощался с официантами, туристами, все его обнимали, просили написать имэйл, дать страницу в фейсбуке и прочее.
Возле ресторана он увидел главного менеджера, тот как всегда был очень занятым, серьезным человеком, в дорогом костюме — давал распоряжения, отчитывал провинившихся. По-русски он говорил практически без акцента, потому что учился в Харькове и в жёны взял себе харьковчанку.
— О, мистер Олег! — сказал менеджер. — Есть к вам большое предложение.
— Какое, Махмуд? — спросил он, едва сдерживая слёзы.
— Вы говорили, как любите наш отель, как не хотите уезжать и всю жизнь бы тут провели? — спросил менеджер.
— Ну да, — ответил он.
— Так оставайтесь у нас, — предложил менеджер.
— У меня закончились деньги, — сказал он.
— Вы не поняли, мистер, — сказал менеджер. — Я предлагать вам работа здесь, бесплатная еда и номер в корпусе для персонала. Вы всем нравитесь, люди вас любят и рассказывают — это тот отель, где весёлый и счастливый, как ребёнок — мистер Олег, мы обязательно вернемся в отель.
И как бы в подтверждение его слов, мимо проходящая парочка старых немцев, подошла к ним, и обняла Олега.
- Они говорят, что будут скучать, — перевёл менеджер.
— Но я ничего такого особенного не делал, — сказал Олег.
— И не надо, — сказал менеджер. — Вы сам особенный. Как есть. Такой. Весёлый, странный.

Марина Палей
СЧАСТЛИВАЯ ДЕРЕВНЯ
(несколько рассказов из цикла)

СОЛНЕЧНОЕ СПЛЕТЕНИЕ
1
— У меня в июле был отпуск. Я ездил в Румынию. Ооочень красивая страна. Но люди немножечко бедные.
Наша встреча называется «бизнес-ланч». Что немного странно, ибо никакого бизнеса у меня нет и быть не может. У меня даже гульдена за душой нет. Но зато мой визави — бизнесмен. Он регулярно даёт деньги некоему некоммерческому Фонду, который должен помогать «свободным художникам». Вот на террасе того Фонда мы и сидим.
— У меня в июле был отпуск. Я ездил в Румынию. Люди немножечко бедные. Но ооочень красивая страна. 
Я только киваю, ибо не знаю, как мне реагировать на столь ошеломительные сведения.
— Может быть, по-английски? 
Он полагает, что я не понимаю на голландском всех оттенков его искромётной речи. Наверное, вид у меня непритворно тупой.
— Нет-нет, — выдавливаю «улыбку». (Дескать, не беспокойте себя, не стоит напрягаться.)
Но он говорит по-английски (с сильным голландским акцентом):
— У меня. В июле. Был. Отпуск. Я. Ездил. В Румынию. Ооочень. Красивая. Страна. Но! Люди. Немножечко. Бедные.
На этих словах я давлюсь мятным чаем. Рукой показываю: ничего страшного! Да, это, конечно, великое умение — проговорить полчаса ни о чём. Мне это умение не даётся. А у него — как будто курсы с отличием закончил. Да, курсы… Как сказала мне однажды одна американка: «Всем вам, русским, надо проходит зе кёрс оф смайлинг». Я ещё подумала тогда: а при чём тут русские? У меня — скорбь иудейская. Накопилось как-то всего… Но сейчас, сидя напротив этого тупого мешка, я думаю, что скорбь у меня вполне вненациональная — она резко классовая, как Маркс учил.
Мешок рассматривает фотографии моих книг, но эти фотографии ему ни о чём не говорят. Да и книги не сказали бы больше. Господи, почему я не умею исполнять танец живота?! Богатый дядя смотрит на меня глазами, похожими на две бельевые пуговицы. Сейчас он уже не знает, что сказать. Видимо, с первого же взгляда на меня, он решил мне в стипендии отказать. Просто потому что я не совсем такая писательница, какую он предполагал лицезреть. Может, он воображал красотку в духе «маленькая трепетная тростиночка-блондиночка, которую надо защищать своим телом от порывов ветра». Брррр Где эту галиматью я вычитала?! 
Решил-то он сразу, а говорить надо полчаса: так по расписанию.
— О чём же вы пишете? — снова переходит на нидерландский.
Так спрашивают все они. Видимо, считая, что человек пишет исключительно по чьему-то заданию. Причём имеет строго узкую специализацию. Например: только про планктон. Причём только про фитопланктон — и никакой иной. Или, скажем, только про особенности размножения вислоухих черепах. Как ни крути, а какая-то профессия в руках. Они ни за что не могут поверить, что видят перед собой сочинителя в чистом виде. Живого, настоящего. Они понимают, что сочинители существуют: ведь лежат же чьи-то книги в магазинах. Но они не могут поверить, что видят идиота-сочинителя собственными глазами. Такая форма авантюризма лежит далеко за пределами их мироздания.
— Наверное, про животных? — подсказывает он. Словно читает мои мысли.
— Что-то в этом роде, — говорю.
Ох, почему бы мне раз навсегда не выучить эту формулу?
— Я подумаю, — говорит он, вручая мне свежий букет разноцветных буклетов.
Встаёт, добавляет:
— Прекрасного вам денёчка! 
2
— А вы — куда ездили в отпуск? 
— Предпочла остаться в Нидерландах, — важно говорю я. Со смысловым упором на «предпочла».
— Это хорошо. Нидерланды — красивая страна. 
Йоланда, сотрудница Фонда, сидит передо мной на террасе Фонда. Точнее, я сижу перед Йоландой. Так требуется по протоколу «бизнес-ланча», который продолжается. У меня уже нет сил, но он продолжается.
— Нидерланды — красивая страна, — повторяет она. — Вы согласны? — она, видимо, считает своё утверждение слишком дерзким.
— Да, конечно.
Обмен «улыбками».
— Но и здесь, я вас уверяю, не рай на земле, — что-то меняется в её лице. Она говорит неожиданно быстро:
— Положение ваше не блестящее. Я бы посоветовала вам вернуться в вашу страну.
— У меня здесь вид на жительство, — тоже быстро говорю я.
— Ну и что? — быстро говорит Йоланда.
— А то, — быстро говорю я, — что иммиграционный адвокат, когда вручала мне вид на жительство, сказал: «Мы даём вам вид на жительство именно как писателю. И не вздумайте наниматься посудомойкой. Посудомоек нам и без вас хватает».
— Так может, — быстро говорит Йоланда, — вам обратиться за стипендией именно к иммиграционному адвокату?
Наступает тишина. Я, мысленно, поздравляю себя с тем, что живу в этой стране достаточно долго: научилась улавливать их специфические регистры хамства.
3
— Да, у вас вид на жительство, — наконец говорит Йоланда, — но я же знаю его условия. Перечислить?
Я молчу.
— Во-первых, он временный. И постоянный вам никто не даст, потому что постоянный — требует постоянного трудового контракта. А какой у вас может быть постоянный трудовой контракт? Смешно. Во-вторых, в бумагах (она достаёт копии моих документов) чётко сказано: у вас нет разрешения на работу в течение трёх лет! Как вы собрались жить? В-третьих, здесь сказано, что вы и за границу-то не имеете права уехать на работу в течение трёх лет! Правильно? Как вы будете жить? В- четвёртых…
— Не надо, — говорю я.
— Надо, — говорит Йоланда. — Вы не имеете права ни на что. Ни на бесплатные курсы, ни на социальное жильё, ни на один цент в качестве «подъёмных». 
— Знаю, — говорю я.
— Нет, я уточню, — говорит Йоланда. — Разумеется, если вы обратитесь за финансовой помощью, вам эту помощь окажут. У нас ещё никто не умирал от голода! Но…
— Но после этого вид на жительство мне не продлят, — чётко говорю я, потому что всегда была отличницей. В обоих институтах.
— Именно! А самый… самый, я бы сказала, пикантный пункт — заключительный, — Йоланда надевает очки. Читает: — «Для ежегодного продления вида на жительство вы обязаны предъявлять финансовые документы, из которых следует, что ваш заработок равен среднестатистическому заработку в Нидерландах». Противоречия с пунктом запрета на работу не видите? 
— Они, наверное, думают, — говорю, — что я — коммерциализованный писатель, Ну, всякая чушь для милых дам… Или, может быть, что у меня есть «a family money»…
— Ну, дадим мы вам стипендию на месяц, а что дальше?
Тут внезапно включается отбойный молоток. Рабочие ремонтируют тротуар, прямо перед террасой.
— Как вы могли согласиться на такие условия?!!!! — Йоланда старается перекричать грохот.
— Я согласилась бы и на худшие!!!! — кричу я.
— Вы же здесь сойдёте с ума!!!! — кричит Йоланда.
— Вы не знаете мою страну!!!! — кричу я.
— А я вам говорю: уезжайте назад!!!!!! — орёт Йоланда, и лицо её от натуги делается багровым. — У вас же здесь никого нет!!!!! Где вы возьмёте деньги?!!!!! Вас равно всё равно депортируют!!!!! Уезжайте в свою страну!!!!
А потом отбойный молоток подходит совсем близко, и я вынуждена долго смотреть на багровое лицо чиновницы, которая беззвучно открывает рот.
4
Целый день я слоняюсь по Амстердаму. Это страшный город. Хорошо идиотам-туристам видеть его иначе. Наступает ночь, я не знаю, куда идти. Светит реклама «Happy Chen». Я достаю из кармана глянцевые буклеты, которые мне сунул денежный мешок. Очень красивые разноцветные буклеты. Похоронный полис. Сезонная скидка на бигмак. Десятипроцентная скидка на туалетную бумагу «Лучший друг». Снова похоронный полис, уже другой компании. «Идеал»: чистящее средство для унитазов 
Резкая кинжальная боль в животе сгибает меня пополам. Я не могу разогнуться. Медленно, в пару приёмов, разгибаюсь, чтобы сделать осторожный вдох. И снова — кинжальный удар в солнечное сплетение.
— Передоза, моппи? — говорит афроголландец. А может, просто африканец, что скорее всего. — Пойдёшь со мной в сквош? 
— Пойду, — говорю я очень тихо, потому что кинжал сидит там же.
Но африканец слышит. Он даёт мне руку, и я медленно, очень медленно разгибаюсь. Мы медленно идём по окраине. Доходим наконец до заброшенной школы. Входим в пустой класс, где лежит несколько голых матрасов.
— Это всё — моё! — говорит африканец с гордостью. Эхо удваивает его фразу.
— Дай воды, — тихо говорю я.
Он даёт мне стакан воды, я пытаюсь сделать глоток, но дикая боль швыряет меня на пол, стакан вылетает из рук. Я катаюсь по мокрому полу — молча. А он, молча, смотрит. Может, и с досадою смотрит. Любовница из меня этой ночью — никакая.
07.09.2018

ЧЕМОДАН БЕЗ РУЧКИ
1
— А теперь, ледиз энд джентльмен, я представлю вашему вниманию главный сюрприз Фестиваля… Конечно, мы приберегли его к самому финалу… Мы надеемся, что каждый из вас не только слышал имя этого лауреата, но получил громадное, ни с чем не сопоставимое наслаждение от её киносценариев… Встречайте… Королева точек и запятых… кавычек и многоточий... На сцене… мисс… Пэлли!!! Ваши аплодисменты!!!
Это про меня. Так американцы произносят мою фамилию: Paley. Дворец находится в горах Италии, но владельцы дворца и менеджеры Фестиваля — американцы. Публика — международная.
Речь держит главный менеджер Фестиваля, мистер Браун. Всех остальных чествовал средний менеджер, мистер Джонсон. 
— Я должен сказать, господа, что в лице мисс Пэлли мы видим талант… подлинный бриллиант… который… в то время как… 
Он заглядывает в бумажку. 
… — который я бы назвал настоящим русским самородком!..
Меня передёргивает. Ещё больше, чем до того. Я стою в круге света. Отдельные люди в первом ряду начинают недоверчиво в меня всматриваться.
… — и этот русский самородок, подлинный русский самородок… который… эээ… уже четверть века работает в литературе… оказал нам честь своим присутствием. И теперь мы… и теперь международное жюри награждает мисс Пэлли… золотой медалью Фестиваля!!! Ваши аплодисменты!!! 
2
Младший менеджер идёт сзади меня, с видимым усилием таща гору букетов, которые расползаются в его руках. На локте у него болтается красивая корзина с розами. Мы входим в мой роскошный номер, младший менеджер тут же бросается наполнять вазы водой. Он вдумчиво расставляет их по всему номеру. Почтительно кланяется, исчезает.
Меня в этой ситуации смущает только одно. Разве они не знали, что через час мне надо выезжать в аэропорт?
3
Я не люблю и жалею срезанные цветы. Что станется с этими букетами? Неужели они будут выброшены на помойку? Или смекалистые менеджеры их используют снова? Ведь сейчас начинается киноконференция… Букеты многоразового пользования? Одновременно, возникает сугубо русская мысль: или уж на кладбище?..
Звонит внутренний телефон:
— Мисс Пэлли, говорит младший менеджер, Смит. Ваш шофёр прибудет с минуты на минуту.
Я начинаю собирать чемодан.
4
На высоких тонких каблуках, с крохотной серебристой сумочкой, я медленно спускаюсь по мраморной лестнице. Я отражаюсь во множестве зеркал. Сзади младший менеджер тащит мой чемодан. А я иду перед ним, налегке, небрежно повесив на сгиб локтя красивую корзину с розами. Они посажены в землю, а значит, будут жить. Никогда не ходила я налегке! Сейчас я напоминаю себе молодую французскую женщину из французского фильма. Женщина покидает своего мужа навсегда. Она бросает в плетёную корзинку пачку галет, изящный томик Верлена и любимый розовый шарфик. Белую пушистую собачонку, размером с чайное ситечко, она прихватывает заодно.
5
Мы проходим мимо швейцара, одетого в форму моряка американского военного флота. Швейцар вытягивается и делает под козырёк. Младший менеджер передаёт мой чемодан шофёру, почтительно улыбается, трясёт мне руку и уходит. 
Перед воротами дворца стоит белоснежный «Мерседес». Я успеваю с тревогой подумать о «серпантине» дороги, где, я уж себя знаю, мне станет очень плохо, и надо будет как-то сдерживать тошноту, — я успеваю только подумать об этом, как вижу, словно в замедленной съёмке, что чемодан в руках шофёра отделяется от ручки, грохается оземь, подскакивает, резко раскрывается — и мои пожитки разлетаются.
6
Я не пытаюсь осознать ужас положения. Как раз наоборот: я выключаю чувства. Усилием воли, я выключаю мысль о том, что, когда я пропущу свой самолёт, никто мне второй билет покупать не будет. А в Нидерландах, если я пропущу этот самолёт, в мою глушь меня сможет отвезти только такси. Которое мне не по карману.
Я жестом показываю шофёру, чтобы он садился в машину. Вокруг чемодана разбросаны кружевные бюстгальтеры вперемешку с мочалкой, лекарствами, выходным платьем, феном, страницами доклада. 
7
Быстро иду назад, во дворец. Хочу войти, но швейцар, в форме моряка американского военного флота, резко загораживает дверь рукой.
— У меня проблемы, — говорю. (Терпеть не могу этот оборот, он вызывает у меня омерзение. Произношу специально, чтобы отдалиться от себя как можно дальше.) — Пустите меня к младшему менеджеру, у меня сломался чемодан!
— Извините, мэм. Я не имею права. 
— То есть? У меня проблемы! 
8
Странно выглядят мои пожитки на мраморных плитах сада, особенно издалека. Словно я, своим скарбом, привнесла в этот рай войну, нищету, погромы.
— Позвольте мне позвонить младшему менеджеру, мистеру Смиту.
Швейцар берёт мобильное переговорное устройство и нажимает кнопку.
— Мистер Смит, говорит Джек. Тут какая-то женщина хочет пройти во дворец.
— Какая женщина? О ком речь?
— Я не знаю, мистер Смит. У неё корзина роз.
— Спросите, как её фамилия.
— Я — мисс Пэлли! — кричу в отчаянии. — Мистер Смит, я — мисс Пэлли!
9
— Джек, передайте ей трубку.
Швейцар передаёт мне трубку.
— Мистер Смит, у меня сломался чемодан!!
— Как ваша фамилия, мэм? Ещё раз, пожалуйста.
— Я — мисс Пэлли.
— Чем могу быть полезен, мисс Пэлли?
— У меня сломался чемодан. Сейчас это чемодан без ручки. И, наверное, у него сломан замок. Я не могу ехать в аэропорт!
Молчание.
— Подождите, мисс Пэлидж…
— Мисс Пэлли.
— Мисс Пэлли, у вас сломался чемодан. Почему вы обращаетесь ко мне? У нас сейчас начинается конференция киноведов. Что вы хотите именно от меня?
— Я хотела бы войти и поговорить со средним менеджером, мистером Джонсоном.
— Я очень сожалею, мисс Пэлли, но ваше мероприятие закончилось. Ваше время во дворце истекло.
Вижу издалека, как ветер разносит страницы моего доклада. Вот и хорошо.
10
— Мистер Смит, если мне запрещено войти, тогда я продолжу разговор по телефону. Я требую к телефону среднего менеджера, мистера Джонсона.
Корзина с розами очень мне мешает, но что-то случилось с моим мозгом: я вцепилась в неё, не понимая, что корзину можно поставить на землю. Словно эта корзина — последнее доказательство того, что я — мисс Пэлли. Средний менеджер подходит к телефону на удивление быстро.
— Мистер Джонсон, это мисс Пэлли! У меня сломался чемодан! Я не могу ехать в аэропорт!
— Подождите… это какая мисс Пэлли? Вы из Калифорнии? 
— Нет, я из Нидерландов! А сейчас я стою у входа во дворец. Что мне делать?
— Подождите… У вас сломался чемодан? Скажите шофёру, он знает, где у нас в городе магазин кожаных изделий. Там вы сможете купить себе замечательный чемодан, мисс Пэлли! Я это вам гарантирую. Ещё вопросы?
12
Я вижу, что сейчас пойдёт дождь. Скорее всего, на самолёт я опоздаю. Хотя бы и потому, что в такую погоду машина пойдёт по «серпантину» в два раза медленней. У меня в животе — колотый лёд.
— Мистер Джонсон, дело в том, что вчера… да, вчера... эээ... у меня возникла проблема с банковской карточкой. Произошёл какой-то сбой в электронной системе…Я... эээ... не могу снять деньги!
— Мисс Пэлли, эти сбои в электронных системах не длятся более нескольких часов. Это я вам гарантирую! Ещё вопросы?
— А не найдётся ли для меня во дворце какая-нибудь сумка?
— Что? Я не понял.
Мне хочется уточнить: ну, что-нибудь вместительное, всё равно что, похожее на сумку «челночников». (Господи, Твоя воля, как некстати меня посещают русские мысли!)
— Мистер Джонсон, я могу произнести для вас по буквам. 
— Да я отлично слышу, но сумочка, мэм, скорее всего, при вас! В ваших апартаментах сумочки нет, там уже была уборка! Ещё вопросы?
— Позовите, пожалуйста, к телефону старшего менеджера, мистера Брауна.
— Простите, мисс Пэлли, но он занят. 
— Мистер Джонсон, а верёвки у вас бы не нашлось? Крепкой хорошей верёвки?
— Что?.. 
13
Начинается дождь. Я вижу, что шофёр выскакивает из машины, закидывает мои пожитки в чемодан, обнимает этот чемодан и, прижав к груди, дотаскивает до багажника. Затем он подбегает ко мне — и тащит меня в машину. То есть он хотел бы потащить, но я, вцепившись в корзинку с розами, упираюсь. Что мне крайне непросто на высоких каблуках. Но всё-таки несколько секунд мы не сдвигаемся с места. Нас поливает дождь. Швейцар, забрав у меня телефон, заскакивает в тамбур между дверьми, стоит по струнке и смотрит в никуда. Я как-то некстати вспоминаю, что, когда приехала сюда, тоже был дождь. Этот же швейцар выпорхнул ко мне с большим белым зонтиком — и так, с почтением, вёл меня от машины ко входу. А сейчас мы с шофёром стоим перед дворцом, под дождём, — две вымокшие фигуры итальянского неореализма.
14
Наконец шофёр побеждает. Подводя меня, безвольную, к автомобилю, он говорит:
— Вы не волнуйтесь, синьора. У меня есть отличная идея!
Мы садимся в машину, пристёгиваемся, выезжаем. Вижу в зеркальце своё отражение: тушь с ресниц превратилась в чёрные, через всю щеку, слёзы. Клоун, клоун. Глазами клоуна.
— Какая же у вас идея, синьор?
Он улыбается мне белозубо. Это очень красивый молодой итальянец, с прекрасной формой головы, с большими мужскими руками. Он смотрит на меня, излучая нескрываемую симпатию, подмигивает и говорит:
— Сейчас я завезу синьору в знаменитый итальянский магазин кожаных изделий! Знаменитый! Это как раз по пути! Там синьора сможет купить себе самый лучший чемодан.

08.09.2018
СЧАСТЛИВАЯ ДЕРЕВНЯ
(Blijdorp)
1
— Мари, вставай! — толкают меня в бок. — Покажешь, где продают самую тонкую прозрачную бумагу.
Господи боже! Мне было так хорошо: снился зимний лес моего детства…
— Где в Роттердаме самая тонкая прозрачная бумага?
Даже сквозь сон мне понятно: мой бойфренд собирается сделать себе фальшивый паспорт. Ну да: сделать фальшивый паспорт, переплыть Северное море, попасть в Данию — и там дико разбогатеть, продавая жареные пирожки с мясом нутрии. Господи, как мне всё это надоело!
2
Собственно, это рассказ о том, как мы выглядим на самом деле — и как следует нам выглядеть, чтобы достичь жизненного успеха.
Мой бойфренд выглядел, как гомосексуал (по крайней мере, на том отрезке жизни), но это было полностью ложное впечатление. Уж я-то знаю, о чём говорю, ибо мы прожили вместе два года. Он окончил, с отличием, военное училище где-то под Красноярском, и у него была прекрасная офицерская выправка, то есть очень прямая спина, поэтому все гомосексуалы роттердамского района Blijdorp (Счастливая Деревня) принимали его за балетного. 
Собственно, он занимался тем, что собирал милостыню возле супермаркета «Albert Heijn». А с прямой спиной не очень-то милостыню пособираешь, поэтому Генка как-то странно изгибался. Видя эти изгибы, гомосексуалы Счастливой Деревни ходили невдалеке от магазина и льстиво на Генку поглядывали. Дай бог ему здоровья, где бы он сейчас ни был, а тогда мы жили вместе, и он уделял большое внимание (как он это понимал) моей физической форме, потому что у меня болела сломанная нога и её надо было разрабатывать. В расположенном неподалёку парке Vroesenpark он делал сальто назад — и ждал от меня, чтобы я сделала то же самое. Но, скажу, дай бог ему здоровья, он меня сильно переоценивал, причём во всём сразу, так что с этим сальто назад у меня, в мои сорок пять, не вышло, а вот он эти сальто проделывал легко, играючи, целой серией, — и самые красивые гомосексуалы Счастливой Деревни, глядя на это его сальто назад, просто дрожали.
3
По правде говоря, Генка не то, чтобы собирал милостыню, а продавал газету для бездомных — «Straat» (аналог российской «На дне»). Но, поскольку эту газету никто не покупал, а медяки ему всё же кидали, я и говорю, что он собирал милостыню. И опять-таки: не то, чтобы эту газетёнку уж совсем никто не покупал, из ста экземпляров покупали, допустим, два, — так что если Генка видел этих покупателей где-то в другом месте, всегда говорил мне с гордостью:
— Глянь, Мари: это мой клиент…. А вон — и ещё один!
Когда мы стали жить вместе, я шла в супермаркет, а Генка, стоявший там уже давно перед входом, отсыпал мне кучу мелочи (у меня была специальная баночка из-под маринованного чеснока), и я покупала нам еду. Это было наше самое счастливое время в Счастливой Деревне, северном районе Роттердама.
4
Но вот у Генки закончился контракт на продажу этой газеты. Меня спросят: как же так, ведь Генка был нелегалом (а он им действительно был) — и при том какой-то «контракт». Вот кто так спросит, тот, я думаю, родился в своих Больших Опочивалах, там и живёт, а в Европе бывал на трёхдневном автобусе. 
Во-первых, в Нидерландах никто нелегалов «за просто так» не депортирует. Будешь болтаться голодный и, если не сколотишь банду, так сам возмечтаешь убраться, как можно скорей. Так что я уж не ведаю, что именно следует сотворить, чтобы тебя депортировали. У меня тут был друг, из Тбилиси, он парню с соседнего с ним матраса, на почве пьянства и отчаяния, полоснул бритвой по горлу, хотя и не насмерть. Но даже тогда, когда он вышел из тюрьмы (я хлопотала), его не депортировали. А депортировали его, когда он уже второй раз вышел из тюрьмы, куда попал, я не знаю за что (у меня был Генка, я не хлопотала). И он, в одних трусах, с замотанной скотчем головой (ему заклеивали рот, он матерился), с замотанными ногами, с примотанными к телу руками, был, словно ценная бандероль, отправлен в Грузию первым же рейсом «Аэрофлота». Более того, тут нелегалов немеряно, а русские, в холодное время года, прямо-таки атакуют полицейские участки, чтобы переночевать. Но их туда не пускают, ибо — чем они лучше других? Пусть идут в телефонную будку, откуда пришли, и там ночуют, вытянувшись втроём вертикально, как сельди в бочке. А они вдобавок мечтают попасть в нидерландскую тюрьму, и я их понимаю, ибо бывала там, когда, на костылях, навещала моего грузина, и скажу, что они правильно мечтают. Но их не берут за просто так, ибо — чем они лучше других?
Во-вторых (я перехожу к самому контракту), поясню, кто и как его получает. Для тех, кому отказано в иммиграционной процедуре, а также для тех, у кого сама процедура пришла к негативному решению, или, скажем, для восточноевропейских женщин, которым не удалось захомутать идиота-голландца (а перед тем — идиота-француза, идиота-немца, идиота-бельгийца), существует в Роттердаме блаженная обитель, а именно, Pauluskerk (кирха Св. Павла). То есть, иначе говоря, это неправительственная организация, помогающая страждущим. И там, в кирхе, устроено всё действительно, как в раю (ну, насколько я себе представляю рай): на первом этаже балдеют и тащатся, как умеют, наркоманы-аборигены, а иностранцы, обитатели второго этажа, за счёт кирхи, их обслуживают: бутерброды, кофе, всё такое. И получается такой райский, гармонично сбалансированный биоценоз. (В первые годы моей бездомности, я зверски завидовала тем наркоманам.) 
Так вот: те, кто обслуживал наркоманов, «контингент второго этажа» — как раз и были продавцами газеты «Straat» — по контракту с этой самой кирхой, где заведовали делами пастор и его невестка. А что это были за люди такие — «контингент второго этажа»? Ну, про женщин с их незадавшейся матримониальной программой, я уже сказала. А мужчины были таковы: одна половина, — это те, которые бежали от преследователей, делающих в них «пиф-паф», а другая половина — как раз те самые преследователи — ибо за ними уже гнался, не очень действенный, но уголовный закон их стран. То есть там был собран весь Кавказ, а также Турция, Ливия, Сомали, Афганистан — ну, продолжайте сами. Короче, в целом, там жили военные преступники, русские невесты и нормальная уголовщина. Потому так и получалось, что мужчины-антагонисты встречались друг с другом на соседних матрасах, хотя вовсе к этому не стремились. То есть: их роковое рандеву имело постоянное место в роттердамской кирхе Св. Павла, на втором этаже, что ближе к Господу Богу, да не будет помянут всуе. Вот там мой (временно мой) грузин и перерезал горло кому-то, кажется, из Приднестровья, потому что тот перепутал слова в песне «Ты жива ль ещё, моя старушка?» 
5
И вот именно поэтому, то есть, чтобы антагонисты поменьше контактировали друг с другом, пастор и его невестка регулярно вынимали из их дланей ножи и бритвы, а влагали им туда газетёнку «Straat». Генка же (у которого, напомню, закончился контракт на продажу газетки), хотя и окончил военное училище под Красноярском, но, живя на втором этаже кирхи, военным преступником не являлся. Я пишу о начале двухтысячных: уже давно развалился Союз, и Генка (он был родом из Украины) у себя в Чернигове занимался бизнесом в стиле «пирожки с мясом нутрии», a из армии он до того уволился вчистую. И каждый день, переехав из кирхи ко мне, живя со мной на чердаке, он крестился на пустой тёмный угол в паутине, шёпотом приговаривая: 
— Господи, дякую тобі, що напоумив мене звільнитися з лав збройних сил, інакше я б, видно, був посланий орудувати саперними лопатками. Ти вберіг мене від цих саперних лопаток, спасибі тобі, Боже!
6
Поскольку у нас речь пойдёт о внешности, которая приводит к успеху, надо рассказать, как я с Генкой познакомилась. Подумайте сами: наверное, что-то всё-таки есть в женщине за сорок, на костылях и с загипсованной ногой, если она так запросто знакомится с хлопцем, который на десять лет её моложе? У которого, вдобавок, уже сейчас — офицерская выправка, а в будущем — несметные богатства от продажи пирожков с мясом нутрии? Правда, хоть я его и видела возле магазина, мои сугубо эстетические требования к мужскому экстерьеру были крайне от него далеко. У меня, в сумерках головы, ещё маячил мятежный грузин с бритвой «жиллет», а не человек, собирающий милостыню. 
Но случилось так, что я зашла к сапожнику — спросить подходящую галошу на загипсованную ногу (зарядили дожди), а Генка тоже зашёл туда, поскольку забыл там зонтик. Сейчас, когда прошло уже чёрт знает сколько лет, до меня начало доходить, что Генка, скорее всего, всё это подстроил, а тогда — меня поразил именно этот его зонтик. Который, не будучи у башмачника обнаруженным и оставшись где-то в сфере грёз, добил меня тем, что напомнил, конечно, стихотворение одного петербуржского поэта (даю в строчку для экономии места): «Прозаик прозу долго пишет. Он разговоры наши слышит, Он распивает с нами чай. При этом льёт такие пули! При этом как бы невзначай Глядит, как ты сидишь на стуле. Он, свой роман в уме построив, Летит домой, не чуя ног, И там судьбой своих героев Распоряжается, как бог. То судит их, то выручает, Им зонтик вовремя вручает, Сначала их в гостях сведёт, Потом на улице столкнёт, Изобразит их удивленье. Не верю в эти совпаденья! Сиди, прозаик, тих и нем. Никто не встретился ни с кем». 
7
А мы — встретились. Из уважения к замыслу Создателя, следует изобразить все этапы этой встречи, которые были так же незримы, как тот зонтик, и которые я восстанавливаю ретроспективно.
а) Меня, в Роттердаме, сбил «Мерседес», мне сделали операцию, и я, конечно, хотела, чтоб ко мне пришли навестить, но у меня никого не было.
А в это время Генка, в Украине, выехал на грузовике получать для транспортировки чьи-то персики. 
б) Меня отправили на мой чердак. Но там я, в первые же дни, дважды упала, повредив ногу (она была не в гипсе, только с титановым стержнем). И пролежала я, при втором падении, одна, двое суток, так что кости сместились, и мне снова сделали операцию.
А в это время Генка вёл грузовик с персиками по территории Украины. Но, посреди очень лирической степи его грузовик вдруг застопорился и, за четыре часа, при температуре тридцать шесть градусов Цельсия, три тонны персиков превратились в кашу.
в) Мне сказали: mevrouw Palej, мы результатом операции не довольны, делать её было трудно, поскольку за двое суток мышцы зафиксировали кости в противоестественном положении. Но это — ваша нога (с ударением на «ваша»), так что решайте сами. 
А в это время Генка, у которого, конечно, не было никакой страховки, стал голимым должником, его поставили «на счётчик», и потому он внезапно появился в Королевстве Нидерландов.
г) Я сказала: делайте. Они сделали мне операцию, но снова остались недовольны. У меня есть подозрение, что они учили на мне студентов. А может, студенты или стажёры всё это делали, самостоятельно. (Спокойно, товарищи, я тоже читала «Триумфальную арку».) Мне сказали: мы снова недовольны, но, mevrow Palej, это — ваша нога (с ударением на «ваша»), так что решайте сами. Я сказала: делайте, только дайте мне, бога ради, три дня передохнуть, а то я умру. Дайте мне, пожалуйста передохнуть в больнице, на этой дорогостоящей койке, потому что на чердаке я снова упаду — и эта ситуация будет повторяться, пока вы не вынесете меня вперёд ногами.
А в это время, в Королевстве Нидерландов, Генка пошёл сдаваться в полицию, назвав себя пострадавшим от преследования его как члена Белого Братства. Однако этот номерок у него не прошёл (а про кирху Св. Павла он ещё не знал), и ему, по иммиграционным правилам, посоветовали убраться в «первую свободную страну к востоку» (он-то дурак, добирался до Нидерландов автобусом, а не самолётом, иначе всё было бы иначе) — итак, ему посоветовали отправляться в «первую свободную страну к востоку», которой является Германия.
д) Мне не дали передохнуть трёх дней, а дали два, и снова сделали операцию, и снова остались недовольны, а я подумала: Господи, а ведь я умираю.
А в это время Генка пошёл сдаваться в немецкую полицию, там его продержали три дня в кутузке (правда, и кормили), а затем очень сильно поколотили и велели убираться «в первую свободную страну к востоку», которой является, соответственно, Польша.
е) И мне снова сделали операцию, и сказали: мы недовольны, а вы решайте. И я сказала: отправьте меня на чердак, и они отправили, и там я пролежала трое суток без воды, а потом только ползала, потому что я боялась встать.
Вот тут возник сказочный момент. Генка пошёл по лесной дороге, какую указали полицаи, дав ему даже денег и поясняя, что там он сможет сесть на автобус, идущий «в первую свободную страну к востоку». Однако на подходе к какой-то ферме, Генка увидел трёх здоровущих псов, размером с телят, которые недвусмысленно перегородили ему дорогу. Когда Генка попытался сделать ещё один шаг, они зарычали. Конечно, это всё напоминает сюжет «Огнива», но я понимаю: если Генка что и присочинил, то не для того, чтобы меня очаровать, а чтобы не свихнуться. И вот, как говорил мне Генка, он вынужден был свернуть на другую дорогу. Свернул — и вышел к автобусной остановке, над которой реял флаг Нидерландов.
8
Я вас не очень утомила? Так вот. Когда мы остались без всего, даже без еды, я ему говорю: ну, попробуй этот гомосексуальный путь, там ведь тоже бывает платоническая любовь. И там она даже чаще! И чище! Может, чем и помогут, у них свой мир. Он пошёл к одному, но говорит мне: можно я тебе буду оттуда, по ходу дела, звонить? А то я боюсь. Я говорю, да, конечно! потому что я тоже боюсь до смерти.
И вот он звонит и говорит:
— Мари, он наливает мне чай. Пить?
Я говорю:
— Да пей, ладно. Может, он без клофелина.
Через минут десять — слава богу! — звонит:
— Слушай, он ставит музыку…
— А какую? — спрашиваю.
Генка:
— Так я и говорю: слушай. Откуда мне знать!
Я прислушалась и говорю:
— Ёлки-палки, да это же Малер! «Воскресение», библейский сюжет… Сиди! Добрый знак!.. Светлый!..
А минут через пятнадцать звонит:
— Мари, он мне руку на бедро положил. Что делать?
Я говорю: 
— Ты одетый?
Он:
— Одетый.
Я:
— Значит так. Скажи ему, что ты хочешь принять ванну. А сам — беги! Только без драк!!! 
Он говорит:
— Госссподи, Мари… Ты бы видела…У него такие глаза жалкие… как у побитого пса…
Я:
— Ну и?!!!.
9
Но не могу сказать, что, даже оставшись без средств, мы были так уж несчастливы в Счастливой Деревне. Вовсе нет. Хотя иногда было жутко. Очень жутко. Мы погибали. Ну, человеку, если он не идиот, жутко всегда. Это, по-моему, важнейший показатель его психического здоровья.
А мы заходили в «Albert Heijn», возле которого Генка когда-то так процветал — и даже давал мне деньги на еду. Там, внутри, был, как есть и сейчас, бесплатный кофе со сливками и сахаром, потому что это один из самых богатых супермаркетов Нидерландов. Иногда там были крохотные, как для птиц, кусочки новых сортов сыра, новых сортов шоколада или кекса. Ни один голландец их не трогал. По крайней мере, я не видела, чтобы трогал. Ну, а мы съедали.
Не надо думать, будто мы ничего не предпринимали. Генка имел золотые руки (дай бог ему здоровья, хоть я не знаю, где он), — такие руки я встречала только у моего отца. Поэтому Генка, конечно, нанимался делать ремонты, но… Это всё были новорусское сволочьё, которое ему, под занавес, ничего не платило.
Что касается меня, то я не имела разрешения на работу, и все мои попытки устроиться по-чёрному, кончались ничем. Людям не нравилось моё лицо, им не нравилась моя речь. То и другое их пугало, они говорили: здесь, на этой грязной работе, вы будете не на месте. (Но где же я буду на месте? в гробу?) Это так голландцы говорили. С русскими было ещё хуже: они спрашивали о моих планах и, когда я им отвечала (а какие у меня планы? я пишу книжки), они смотрели на меня отчуждённо, как-то сбоку, как курица на невкусного червяка, и говорили с неприязнью (и почему-то в третьем лице): дааа… эта знает, чего она хочет… (Лучше бы я не знала? Бог им судья.)
И всё же тогда, в Счастливой Деревне, я написала две мои книги, которые мне дороги. Они мне очень нравятся, иначе я бы их не опубликовала. В стране моего исхода они понимания не получили, но это не имеет для меня значения: я их люблю и, с годами, люблю всё больше. Я вспоминаю, как писала их, положив обе ноги на стол, а печатная машинка стояла между… В ногах зверствовала боль, я не могла держать их вертикально. Да, они были задраны на стол, в связи с чем Генка говорил, что Наполеон был ранен в ногу — и тоже держал её, когда подписывал свои реляции, исключительно на барабане. Он мне и вообще говорил, что я похожа на Наполеона. Странный комплимент для женщины. 
10
Да, о внешности. Той, какая ведёт к успеху. Генкина стройная спина всё-таки сработала, и попались нам лучшие из людей, что я встречала: их звали Хенни и Франс. Они составляли пару, где первый и впрямь был из балетных, а второй был рабочим сцены. Я не видела красивей, уютней, счастливей дома, где всё сияло любовью и благоденствием. Когда Генка уехал (потому что мы истерзали друг друга нищетой, и, главное, не видели выхода) — когда Генка уехал, он «завещал» меня этой паре. И Хенни мне действительно помог — с получением паспорта. 
В то время экзамена на язык не существовало, а следовало только поговорить с чиновником-паспортистом, и он должен был оценить всю прелесть ведения тобой светской беседы. Но беда состоял в том, что я, не имея прав на работу, не могла оплатить курсы языка, а бесплатные курсы мне не полагались. Кроме того, я — не посетитель кафе, танцев, пивных праздников, народных гуляний и прочей чуши, где так беспощадно крадётся время. Иными словами, я сидела анахоретом на своей верхотуре и не общалась с людьми долины. Да, я уже умела отвечать на нидерландские официальные письма — на любые официальные письма, из любых инстанций. Но мой страх заключался вот в чём: мне казалось — а вдруг чиновник заговорит со мной, скажем, о мировоззрении Спинозы, исследования которого приводят к первичному (как с онтологической, так и с логической точки зрения) бытию — то есть к бесконечной субстанции, которая есть причина самой себя? А что! Российский чиновник вполне бы мог, лишь бы не делать ни черта.
И вот мы с Хенни поехали к чиновнику, который, в ходе разговора, тоже, видно, прельстился спиной Хенни — она была суперстройной — и говорил сугубо с ним, так что, когда я пыталась вставить два-три предложения о мировоззрении Спинозы, он меня даже и слушать не хотел, а только выдал мне паспорт, чтобы я, наконец, отвязалась, — и снова уточнял у Хенни, где и когда можно увидеть его танцы вживую. 
Ну, а курсы я окончила уже потом.
11
Да, так вот о внешности. Дело в том, что до всего этого, то есть когда у Генки уже истёк его контракт, но он, Генка, ещё не уехал, — он решил сделать отчаянную попытку. Он решил этот контракт продлить. Он говорил мне, что некоторым — продлевали. И он попросил меня сходить с ним в кирху Св. Павла, к невестке пастора, которая этим делом заправляла. 
Мы пришли — и я, к ужасу своему, увидела, как я резко отличаюсь от всех. От тех, кому оказывают помощь. У меня был неправильный алгоритм лица, тела, дыханья. Даже там я была чужой. Так и оказалось. Когда настала наша очередь, мы робко вошли в кабинет невестки. Она не предложила нам даже сесть. Я, вкратце, изложила нашу ситуацию, потому что наша ситуация излагалась коротко. И невестка пастора спросила лично меня:
— Так вы хотите сказать, что у вас нет разрешения на работу, а при этом нет и пособия?
Я сказала:
— Если я обращусь за пособием, мне его дадут, но затем — не продлят мой временный вид на жительство. Так написано сзади на карточке. Меня депортируют.
Она сказала: 
— Никогда о таком не слышала.
Я сказала:
— Нам не на что жить.
Она сказала:
— У нас в стране ещё никто не умер от голода. 
И затем, лично мне:
— Я вам не верю.
Почему я не показала ей карточку? Я не знаю. Может потому, что в тот момент мне было всё равно. Итак, контракт нам не продлили.
12
 Когда мы вернулись на чердак, я вытащила ручное зеркало и стала себя рассматривать. Глаза мне показались слишком пристальными, стало страшновато самой. Может, поэтому?.. Что ещё? Нос не славянский, рот обычный, зубы на месте, в волосах начинается седина. Какая именно кодировка человеческой беды может свободно считываться с человека — человеком — так, чтобы было понятно всем людям? даже безграмотным? Что мне сделать со своим лицом? Вымазать сажей? Подставить глаз под удар кулака? Попросить, чтоб мне выбили передние зубы?
...Через много лет, неизвестно откуда,  Генка пришлёт мне имейл. Он напишет, что никогда не был так счастлив, как те два года в Счастливой Деревне. Кстати сказать, мы не сознавали тогда, что живём в Счастливой Деревне, потому что привыкли называть это место так, как оно и называется: Blijdorp. Мы как-то не вдумывались в смысл названия. Только сейчас, когда я начала писать этот рассказ, до меня стал доходить смысл. Рассказ у меня был задуман совсем с другим названием, но я вдруг осознала, во всей полноте, что значит «Blijdorp» — и поменяла название к самому концу.

Меня там давно нет. Но зато построена новая станция метро — как раз возле выхода из того супермаркета, где стоял Генка. Эта станция расположена, конечно, и рядом с переходом, где меня сбил «Мерседес», и с чердаком, где я писала книжки, и рядом с парком, где Генка крутил свои сальто назад. Она так и называется — Blijdorp. Будете в Роттердаме, сядете в метро на Центральном Вокзале, а выйдете в Счастливой Деревне. Пусть вам повезёт.
11.09.2018

Михаил Полюга
Освобождение
Рассказ

Арефьев привез жену к морю в середине сентября. В Форосе, как и на всем побережье Крыма, стояли нежаркие, бархатные дни, море все еще было теплым, в воздухе пахло можжевельником и нагретым на солнце камнем. Все было таким же, как прежде, в прошлые приезды, но тайная горечь подспудно отравляла все в них – и чувства, и ощущения полноты жизни, потому что оба  понимали: приехали сюда в последний раз. Они были одногодками, в начале  года обоим стукнуло по шестьдесят лет, но причиной был не возраст, и даже не пошатнувшееся здоровье, сдававшее позиции с завидным упорством, а то подавленное душевное состояние, с каким доживали последние свои годы.
Тяжкий гипертоник, Арефьев держался исключительно на лекарствах, тогда как Варя, его жена, оставалась в подступавшей старости энергичной и  бодрой, тянула на себе дом и, добродушно ворча, опекала его, Арефьева, в те  особо мучительные дни, когда давление подскакивало, дурная кровь гремела в висках, а головокружение и слабость загоняли его в постель. Но в прошлом году случилось непоправимое: после долгих колебаний Варенька решилась  на операцию по удалению катаракты – и прогадала. Зрение резко упало, она  не могла читать, а если пыталась, то прищурив один глаз, почти ослепший, и осиливала не больше страницы. А месяца через три после операции, поздней осенью, с ней случился инсульт, из которого она с трудом выкарабкалась, но уже совершенно иной, чем была прежде: немощной, капризной, требующей  постоянного внимания и ухода. И Арефьев, как ни тяжело и непривычно все это было, взвалил обязанности внимания и ухода на себя.
В прежней жизни белоручка и сибарит, он научился нехитрой стряпне, подружился с домашним монстром – стиральной машинкой. Но главное, стал бессменной и терпеливой сиделкой: одевал и обувал жену, кормил и поил, следил за своевременным приемом лекарств, а когда она начала понемногу передвигаться – водил ее по дому, поднимал и укладывал, менял на ней белье и причесывал ее по утрам. Первоначально все эти заботы, помноженные на волнения и тревоги за жизнь жены, изматывали Арефьева, он даже на время забыл о своей гипертонии. Но потом он втянулся, и даже начал испытывать непривычное, щемящее волнение оттого, что причастен заботам о жене и, как никогда ранее, необходим ей.  
 К его радости, жена медленно поправлялась. И хотя Арефьев понимал, что она никогда уже не будет прежней, веселой, уверенной в себе Варенькой, каждый самостоятельно сделанный ею шаг или внятно произнесенное слово, свидетельствующие о постепенном возвращении к жизни, каждый предмет или очертания предмета, увиденные или распознанные ею, переполняли его такой нежностью, какой не испытывал никогда прежде. И это было странно и необычно – это новое чувство, проявившееся в нем, человеке рассудочном, сдержанном и даже циничном, особенно – если дело касалось неумеренных сердечных излияний. Не ведавший ранее, что такое любовь, он вдруг начал испытывать мучительно-нежное, щадящее чувство, – и чувство это, он знал точно, было –  любовь. Не плотская – как женщина жена давно не привлекала Арефьева, – но нечто высшее, выше страсти и наслаждения, а именно то, что зовется божественным началом в человеке. Жена сердилась, капризничала, попрекала, плакала, впадала в уныние, а он улыбался, послушно и виновато,  и слова не смея возразить в ответ.      
– Ну вот, опять!.. Слон в посудной лавке, – бранила его жена, когда он ронял что-либо, или каша у него подгорала, или убегал оставленный на огне куриный бульон. – Очумел? Больно ведь! – когда надевал ей тугие, замшевые  ботики или неловко поддерживал под руку на недолгой прогулке.
– Прости. Хотел – как лучше, – винился он, испытывая при этом что-то похожее на счастье, в том числе и от того, что она им недовольна, что пеняет ему и гоняет с утра до ночи по мелочам.
– Подай воды! Только свежей, не так, как в прошлый раз. А эту вылей: разве непонятно, эта перестояла... Ну вот, что там опять? Разбил чашку? Из  свадебного сервиза? Что ты за человек, право! 
Между тем, сам он незаметно, но сокрушительно стал сдавать. Виктор Петрович, бывший сослуживец, при случайной встрече не признал Арефьева, хотя виделись они не так давно – какие-то полгода тому назад. Сослуживец, человек совестливый, конфузливый, долго мямлил о своей близорукости, жал руку и участливо заглядывал в глаза. А под конец все-таки не удержался и  спросил о здоровье.
– Прости, ради бога, но как-то ты осунулся, поседел, плечи провисли. И   походка… Всегда летал, а тут… Я потому и не признал. Знаешь, покажись-ка ты, братец, эндокринологу. Сейчас у многих сахар. Живешь и не чувствуешь, а в крови – сахар… И не на кого пенять – возраст…
«В самом деле – или сгущает краски? Ну, Петрович!.. – думал Арефьев,    стоя после той встречи перед зеркалом, висящим в прихожей. – Черт знает что за зеркало! Кривое зеркало… Или рожа крива? Надо же было встретить этого Петровича!..» 
Но в глубине души, хотел того или нет, вынужден был признать: сдал. В самом деле, сдал: походка шаркающая, в ушах шум, по ночам так сердце колотится, словно выпрыгнуть хочет, а уж давление… 
– Ваня! – донесся из спальни нетерпеливый, болезный зов жены – и он полетел на этот зов, забыв и о кривом зеркале, и о ломкой боли в пояснице, и о том, что, вот как сейчас, все чаще теряет равновесие на бегу. – Что ж ты, Ваня?! Мне встать надо…
И все-таки жена поправлялась. Уже совершали они прогулки по парку, и уже бралась она за мелкие работы по дому, и уже примеряла очки вместо марлевой повязки на прооперированном глазу. Но в то же время, слабость не отпускала, оттого ноги были у нее неверны, шаг мелок и неустойчив, – и это раздражало ее и погружало в уныние. Но особенно опасалась она ослепнуть – зрение в глазу падало, – и она плакала, уверяла, что это непоправимо, и что незачем дальше жить. Арефьев и сам трусил, присматривался, сопоставлял и терзался сомнениями, а однажды даже пришел в ужас, когда лечащий врач-невропатолог шепнула ему во время одного из приемов:
– Я не исключаю синдром Паркинсона. А это, знаете ли, неизлечимо. Я  к тому говорю, чтобы были готовы…
К чему быть готовым? К проклятому синдрому? Или к тому, что его  Варенька, та, какую знал и, как оказалось, всегда любил, зачем-то уплывет в иной, зыбкий мир, для него недоступный и уже только потому неумолимый, подлый, жестокий? 
Но после затяжной, мокрой весны пришло долгожданное лето, синдром Паркинсона, так испугавший Арефьева, никак не проявлялся (что дало повод втихомолку обозвать невропатолога дурой), и жизнь стала налаживаться. Но налаживаться как бы, – так ему все чаще казалось, и этому непреходящему и тягостному ощущению были свои причины. И главная причина была в том, что у жены изменился характер: она замкнулась в себе, стала раздражительна  и слезлива, обижалась по пустякам и часто попрекала Арефьева, обвиняя его  в том, о чем он и помыслить не мог. И внешне она как бы потускнела, ходила  нечесаная, подволакивая ногу и ловя равновесие расставленными руками, а когда брала какой-то предмет – чашку, или гребень, или еще что-нибудь, – то сначала нащупывала этот предмет, потом подносила к лицу и всматривалась, прищурив один, едва живой, со слезной поволокой глаз. Но когда он отбирал у нее чашку и уверял, что чай уже выпит, но если она хочет, он еще подольет, или брал из ее рук гребень и брался причесывать, она внезапно взрывалась и бросала ему в лицо – обозленно, несправедливо:   
– Иди к черту! Будешь причесывать, когда умру. А сейчас – я сама…
В такие минуты Арефьев начинал тихо ненавидеть жену. Он пытался обуздать ненависть, но злые, звенящие мысли жалили, точно осы: «Вот дура! Какая дура!» – и возмущенная неблагодарностью кровь шибала ему в голову. Но сразу за тем, устыдившись, он говорил себе, что жена все еще нездорова и только потому капризна. И более того: не она капризничает – это болезнь ее вынуждает. И, в конце концов, это ведь его Варенька! Как там у Катулла?.. И он просветленно шептал, улыбаясь милому, искаженному гневом лицу: «Odi tn amo…»
– Что ты там бормочешь? – подозрительно спрашивала жена. – Может, я и не вижу, но слух у меня отменный. 
– Я говорю, пора принимать лекарство.
А мысленно бормотал отчего-то засевшие в памяти строки из Волошина: «Свободы нет. Но есть освобожденье…», Свободы нет. Но есть освобожденье…», Свободы нет…» 
– А, черт!
Так продолжалось все лето, а в конце августа у нее случилась истерика. Утром она долго лежала в постели, всматриваясь в люстру на потолке, потом спросила: «Сколько на люстре лепестков? Было по три возле каждого рожка. А теперь?» Арефьев ответил: так и есть, по три возле каждого. И тут она тихо заплакала, затем – громче, отчаяннее, давясь слезами и прикрывая ладошкой  глаза. Он бросился успокаивать, присел подле нее, поцеловал в мокрые щеки, погладил по волосам и заговорил, зашептал о том, о чем обычно говорят в такие минуты, – что-то убаюкивающее и ласковое, – но не тут-то было: она отбросила его руку и зашлась в надрывном, злом крике. 
– Уйди!.. Это ты во всем виноват... Уйди, уйди же!.. Не уйдешь – я не знаю, что с собой сделаю...
Он выскочил из спальни и, таясь за дверью, вслушивался: что там? – каждую секунду готовый вернуться и прийти на помощь. Но рыдания вскоре утихли, еще какое-то время она всхлипывала и судорожно вздыхала, потом, наконец, успокоилась, – и только тогда он осмелился заглянуть в спальню. Жена лежала на спине, повернув к двери голову, будто ждала его появления, и ее лицо, опухшее от слез, испугало Арефьева своей отрешенностью.
– Ваня, – позвала она, щуря подслеповатый глаз, чтобы лучше видеть, – Ваня, а таблетки?.. Ты не давал мне таблетки. – И скороговоркой прибавила –  без всякой связи с предыдущим: – Ты меня любишь, Ваня?
– Терпеть не могу! – улыбнулся он, беря ее за руку и целуя холодные кончики пальцев.           
Но она не приняла, как обычно принимала, эту его давнюю, дурацкую шутку, – смотрела все так же горько и отрешенно, как будто где-то глубоко в душе взвешивала на весах связанные с ним сомнения, надежды и тревоги.
И тогда Арефьев решил, что жену надо встряхнуть, – и для этого проще всего увезти из дома. С некоторых пор ему стало казаться, что дом угнетает ее, как может угнетать место, к которому против воли привязан. «Тюрьма», – несколько раз обмолвилась она о доме. Поэтому решил увезти – куда-нибудь далеко, туда, где она любила бывать прежде, – в Форос, к морю.
Когда он как бы невзначай обмолвился о Форосе, жена, которая до того рылась на полке с лекарствами и потому слушала вполуха, тотчас притихла и  со склянкой в руке обернулась, недоверчиво и испуганно всматриваясь: о чем он? правду ли говорит? Потом негромко вздохнула, покачала головой и снова вернулась к своим порошкам и склянкам. Но часа не прошло, как она молча, ни слова ему не говоря (что всегда было в ее характере), раскрыла платяной шкаф, выдвинула ящики комода и стала отбирать вещи в дорогу.
Ехали, как в прежние, добрые времена, на автомобиле. Только на этот раз – вдвое дольше обычного: жена в последнее время плохо воспринимала скорость, и потому Арефьев едва тащился, прижимаясь к обочине, пропуская нетерпеливые, борзые автомобили и аккуратно перекатываясь через выбоины в асфальте. 
Стоял сентябрь, прохладный, с моросящими дождиками, но чем южнее они оказывались, тем теплее и благодатнее становилось вокруг.
– Посмотри, здесь мы останавливались и передыхали в прошлый раз, – говорил Арефьев, и она с улыбкой поворачивала голову по направлению его руки и кивала: да, вижу, – и он тотчас спохватывался: на самом деле видит или лукавит, чтобы порадовать его, дурака? 
«Лучше бы мне помолчать. Болтун, пошлый, неисправимый болтун!», – укорял себя он, но и получаса не проходило, как укоры забывались, – и он опять тормошил жену, указывая ей на знакомую развилку, ерзая на сидении и возбужденно блестя глазами:      
– А здесь – помнишь, по пути в Евпаторию, в санаторий? – заклинило тормозную колодку, пришлось возвращаться. Была жуткая жара, потом вдруг – гроза, град. На том месте – видишь? – дерево с корнем вывернуло. Стекла заливает, видимость нулевая, а дерево – поперек дороги... Едва увернулись. А теперь погляди-ка: бархатный сезон, благодать. 
И она вертела головой, скорее угадывая, чем узнавая развилки, поселки и городки, попадавшиеся им на пути, вспоминала забавные истории вместе с ним. Но вскоре притихла, стала заметно уставать – «поплыла», как однажды обмолвилась дура-невропатолог,– и ее стало клонить в сон. Тогда он, сколько мог, опустил сидение, укрыл жену дорожным пледом, – и так, полулежа, она дремала, и только изредка спрашивала, не открывая глаз: «Где мы? Уже в Крыму?» – покорно вздыхала и снова впадала в дрему.    
А под конец пути она уже не открывала глаз и не спрашивала ни о чем, – и по всему ее утомленному, приморенному виду, по бледному кругу вокруг рта и запавшим подглазьям Арефьев видел, что жене нездоровится и сожалел уже об авантюре с поездкой.
Сам он тоже устал, как никогда прежде не уставал, но упрямо, усилием воли, гнал машину все дальше и дальше к югу. Вареньке было плохо, и даже тогда, когда где-то под Симферополем они едва не вылетели на обочину, он не позволил себе остановиться и передохнуть час-другой.     
В Форосе, на пятачке у зеленого скверика, Арефьев заглушил двигатель и, уронив на колени руки, какое-то время сидел ни жив ни мертв. Пальцы рук у него дрожали, затылок, шея, все тело налились тяжестью, в ушах звенело,  а в глаза будто сыпанули песком. Но едва у жены дрогнули ресницы и едва она приморено спросила: «Что, приехали?» – он засуетился, дал ей напиться из пластиковой бутылки, затем рванул в скверик, где сидели на скамейке тетки, сдававшие жилье внаем.    
   Однокомнатная квартирка на втором этаже пятиэтажного панельного дома понравилась Арефьеву.    
– А здесь уютно, – сказал он, раздвигая легкие, цветастые шторы. –  И окна с видом на море.  
– Да? – тусклым, бесцветным голосом отозвалась жена и присела на край кровати. – Устала. Хочу лечь. Задерни, пожалуйста, шторы, Ваня.
Она разделась, легла, повернулась лицом к стенке, накрылась с головой одеялом. 
Прошли сутки, прошли вторые – жена все это время спала или лежала с закрытыми глазами. От солнечного света, проникавшего в окна, у нее болели глаза, и она не позволяла раздернуть шторы. И ела она, не вставая с постели,  опершись спиной о приставленную к спинке кровати подушку и, казалось, не замечая Арефьева, не ощущая вкуса приготовленной им пищи и не улавливая  нежного аромата крымским фруктов, купленных для нее на рынке.   
Страшась побеспокоить жену, он выжидал, колебался, придумывал – и не мог придумать, как растормошить ее, чем заинтересовать, куда позвать: в парк, к морю или на Красную скалу, в Воскресенскую церковь, где она так любила бывать прежде. Но на третьи сутки все-таки не утерпел – раздернул проклятые шторы и стянул с жены одеяло. Она вопрошающе глянула на него, затем опустила исхудавшие ноги на пол и прошелестела: 
– Что тебе?
– Собирайся. Идем на море.
– Хочется тебе меня мучить? – вздохнула она, морщась и прикрывая от яркого солнечного света, льющегося через окно в комнату, подслеповатые, слезящиеся глаза. – Подай мне, пожалуйста, платье. То самое, что в прошлый раз надевала… Ну что ты, в самом деле! – то, что купили в последний приезд сюда…
Он помог жене одеться, провел щеткой по волосам, выправляя неровно уложенные ею пряди, сложил в пляжную сумку купальные принадлежности, и они вышли из дома. 
День клонился к вечеру, бархатный, золотисто-палевый, сквозной. По  узкой, бетонной дорожке, петляющей между глухими оградами коттеджного городка, они спустились к пляжу, укрытому между огромными, каменными валунами, гладкими, лоснящимися, вылизанными ветрами и соленой водой.  Здесь же, между валунами, пристроился армянский ресторанчик с открытой в сторону моря террасой. В этом ресторанчике они не раз сиживали в прежние годы – за бутылкой красного сухого вина с шашлыками или за графинчиком коньяка с крепким, пахнущим корицей кофе. Но сейчас вино, коньяк и кофе не были им показаны, – и Арефьев сделал вид, что не слышит доносившуюся из ресторана музыку и не улавливает пряный запах специй и жареного мяса. Он бережно провел жену по гальке, похрустывающей под ногами, расстелил у покатого валуна пляжное полотенце, – и Варя сразу, не раздеваясь, села на приготовленное место, прислонилась к нагретому за день камню и закрыла усталые глаза.
Море, раскинувшееся у самых ног, лежало спокойно и неподвижно, как зеленое, помутневшее от времени зеркало. Большая, жирная чайка плавала у  берега и косилась на людей хищной бусинкой-глазом. Две другие сидели на соседнем валуне и, беспокойно переступая лапками и вертя головами, ждали угощения.
«Жадные и наглые птицы», – подумал Арефьев, не любивший чаек, и швырнул в море камешек. Подорвавшись, жирная чайка захлопала крыльями, но и двух метров не пролетела – снова шлепнулась в воду и закачалась, как поплавок. Две других, на валуне, только крякнули и перебежали еще выше, на самую макушку громоздкого, ноздреватого камня.
– Кыш, проклятые! – замахнулся на птиц Арефьев и тут же осторожно покосился на жену: не вспугнул ли, не потревожил? 
Но та даже глаз не подняла – сидела отрешенно и безразлично, сложив на коленях руки, и, как ему показалось, едва дышала. 
«Будто неживая», – с горечью подумал Арефьев. Не на такой результат надеялся он, когда затевал эту безумную и опасную поездку. Ведь жена так любила море, этот полудикий пляж, эти валуны, и особенно – тот, в тридцати метрах от берега, все так же одиноко высовывающийся из воды и озаренный, как и тогда, в прежние годы, закатным солнечным светом. 
«Наш камень, – приезжая, говорила она и плыла к валуну, взбиралась на его плоскую, осклизлую с боков макушку и смотрела на море с белыми, крошечными корабликами на рейде, на горы, вздымавшиеся над поселком, и на купола Воскресенской церкви, горящие золотом посреди гор. – Ну, что же ты? Поплыли к нашему камню». 
А однажды, как бы между прочим, обмолвилась:    
– Знаешь, я хотела бы жить здесь, в Форосе. И здесь умереть. Однажды уплыть к нашему камню – и не вернуться. 
– Как это – уплыть? Ни креста, ни  могилы – так что ли?
– Может и так. Какая разница, если все равно – вечность…
Вот так: все равно вечность… Кажется, было давно, а такое ощущение, что – вчера. Непостижимая она женщина, его жена…
Тут Арефьев вспомнил еще и о том, как однажды они познакомились – здесь же, на берегу – с молодой супружеской парой, и как жена приревновала его к новой знакомой, черноглазой, белозубой, веселой молодухе, вспылила и уплыла к своему камню. Он погнался следом, оскользаясь, вскарабкался, сел рядом, – и тогда она обернулась и вопрошающе на него посмотрела: 
– Ты меня любишь, Ваня?   
Он подумал тогда: какого черта?! Какая любовь, когда вокруг и рядом,  в параллельном мире, живут и любят другие женщины, ничем не хуже, даже красивее, и соблазн сойтись с ними нередко перевешивает божеские заветы?  Что есть любовь, если не минутная страсть, не похоть, с годами затухающая,  переходящая в привязанность и привычку?     
Но вот случилось непоправимое, и Варенька сидит у воды как неживая, смотрит невидящими глазами на сонную, зеленую гладь и в глазах ее, кроме бесконечной усталости, – отторжение того, что так восхищало ее в прежней жизни: моря, гор, неба, потому что жизненные радости теперь недоступны ей. А он все так же не понимает любви, но то, что происходило в последнее время с женой, так мучительно, так горько, так беспросветно, что даже мысль о жизни без нее приводит его в ужас…   
– Зачем ты меня привез?
Арефьев поднял голову, недоуменно всмотрелся и сразу струсил – жена смотрела на него в упор, сузив глаза, чтобы лучше видеть, и лицо у нее было искажено гримасой брезгливости и необъяснимой злобы.  
– Как зачем? Как зачем? – воскликнул он с преувеличенно-фальшивым восторгом. – Так ведь – море! Варенька, море! Ты всегда любила… Пойдем, окунемся. Вода теплая, удивительная для сентября. Пойдем.   
– Не пойду. Я почти ничего не вижу. Я даже нашего камня не вижу.
– Но как же?..
– Я не пойду! – крикнула она свистящим, истеричным шепотом, так что парочка, сидящая неподалеку, с недоумением на них оглянулась. – Сказала, и отстань от меня! Иди, купайся, если хочешь. А меня оставь в покое! 
«Что с ней? – растерянно подумал Арефьев, втягивая голову в плечи и боясь встретиться с женой взглядом, словно был перед ней в чем-то виноват. – Неужели ничего нельзя сделать? Как вернуть ее к жизни? Как?»
Несколько человек – смуглый, моложавый мужчина спортивного вида и две ярко накрашенные девушки с разноцветными волосами – спустились по ступеням на пляж и прошли, смеясь и хрустя галькой, на террасу ресторана. Тотчас музыка заиграла громче, загремели дубовые скамьи, мелькнула белая рубашка армянина-официанта.
– Варенька, а что если?.. – кивком головы Арефьев указал в сторону ресторана. – Помнишь, как хорошо посидели здесь в последний раз? 
– В последний? Не помню. Но может быть… Помоги мне, – она подала Арефьеву руку, и когда тот помог ей подняться, спросила с легкой иронией в голосе: – Как я? Не слишком растрепанная для ресторана?
Они сели за столик в уголке у перил, и с высоты террасы берег и море, усеянные согбенными, древними валунами, и безоблачное небо над головой раздались вширь и вглубь и стали объемны и необозримы. И Арефьев хотел было восхититься и сказать об этом, но жена вдруг спросила:
– Это что, дымка? Дождь собирается? – и он вовремя прикусил язык.
Явился официант, весь углубленный в себя и сосредоточенный, точно сфинкс, и Арефьев заказал салаты из морепродуктов и яблочно-виноградный сок.
– Шашлык? – пробормотал официант, выжидая с ручкой и блокнотом в руках. – Свежий, хороший.
Арефьев поднял глаза на жену, затем кивнул: и шашлык тоже. 
– Закажи мне вина. Того самого… красного сухого…
Спиртное было ей категорически противопоказано, но он не осмелился возражать, и удовлетворенный заказом официант первым делом поставил на стол бутылку саперави и два бокала.
– Ох! – воскликнула жена, пригубив вино и слизывая темно-рубиновую полоску с верхней губы. – Ну вот, ну вот, а ты говорил… Не смотри на меня, я – капельку… Совсем как тогда, совсем как тогда...
Арефьев не понял, о чем жена говорит, но живой блеск, появившийся у нее во взгляде, и то, как она улыбнулась и тряхнула непослушными волосами – совершенно так, как еще недавно, в прошлой жизни, – всколыхнули в нем небывало-теплую волну счастья. «Глоток-другой вина повредить не может, – подумал он, украдкой поглядывая на жену, – а вот если…»
За столиком, где сидели мужчина и две девушки, громко засмеялись, и, перекрывая смех, мужчина крикнул зычным баритоном: «Официант!» Белая рубашка неторопливо проплыла, загадочное лицо сфинкса, скосив восточные глаза, свысока внимало тому, что говорил, загибая пальцы на волосатой руке, мужчина и чему поддакивали, хихикая, крашеные девицы.
– Пожить бы немного, как они, – не задумываясь, – шепнула Арефьеву жена, прислушиваясь к возгласам и смешкам за беспокойным столиком. – Ни о чем не думать – просто жить. Когда ничего не болит, когда не ощущаешь, как постепенно разваливаешься, рассыпаешься, и то, что с тобой происходит,  неостановимо. Когда осознаешь, что ты – старая рухлядь, что ползаешь, едва ноги переставляешь, а скоро совсем ослепнешь, и что тогда? Жизнь, Ванечка, дерьмо и не стоит того, чтобы за нее цепляться. Это как посреди океана: если нельзя спастись, лучше утонуть сразу. 
У Арефьева перекосилось лицо и стали жалкими, опрокинутыми глаза.   Жена не столько увидела, сколько почуяла в нем эту перемену, накрыла его руку своей и слегка сжала, словно хотела сказать: что ты, в самом деле, я – не серьезно, я пошутила. 
– Давай, Ванечка, выпьем за тебя. Ты так переменился, когда я… когда со мной… – Она на мгновение запнулась, но тут же с улыбкой договорила: – Знаешь, я ведь я хотела развестись с тобой… тогда, в другой жизни. Вечером надумаюсь, ночью переплачу, утром спохватываюсь: а если он все-таки меня любит? Давай выпьем, чтобы все у тебя было хорошо.
– У нас. Чтобы у нас все было хорошо. 
Они снова пригубили из бокалов, и тут только заметили, что на террасе стало на глазах темнеть: по всей видимости, где-то там, у Байдарских ворот, солнце завалилось за горную гряду. И сразу соткались и наползли отовсюду  сумеречные тени, а море, еще секунду назад бывшее рядом, отодвинулось и, словно дикий зверь, затаилось. В наступившей тишине послышался нежный шлепок, еще один, и еще – это волны  взлизывали на прибрежную гальку. И почти сразу с моря потянуло вечерней свежестью и невесомой, прозрачной, как паутина, влагой.         
Между столиками прошел официант, чиркая спичками, зажег на столах свечные огарки в плоских подсвечниках, – и теплые, желто-красные отблески заплясали  на лицах, на руках и на столовых приборах. 
– Боже мой! – воскликнула Варя – так тихо, что Арефьев едва услышал.  – Боже мой! Как хорошо, Ванечка, как печально! Посмотри, жизнь сузилась до размера свечи: жалкий огонек, и ничего больше. Стоит только дунуть – и нет его. А пожалеть – станет таять, мучиться, тлеть, но светить уже не будет. Так и жизнь, так и жизнь…
«Опять? Не надо бы ей больше пить», – подумал Арефьев и придвинул жене блюдо с мясом.
– Варенька, что ж ты – одно вино?.. Съешь что-нибудь. Вот шашлык – и в самом деле вкусно…        
Еще кто-то поднялся на террасу, движение и говор вокруг усилились, – и вскоре трепетные свечные огоньки замигали отовсюду. Перекрывая говор, в дальнем углу ресторана, на эстраде, свистнул и стал фонить усилитель, но музыкант, укрытый за дубовой колонной, быстро убрал звук, слегка дунул в микрофон и бархатным баритоном запел красивую армянскую песню.   
И тотчас у Арефьева засосало под ложечкой – то была давняя, знакомая еще с молодости мелодия, слова которой, не разумея языка, он переиначил на свой лад: «О, красавица!» И Варя любила эту песню, и не просто любила – то был своеобразный их талисман: лет сорок тому назад под эту мелодию он вел ее, молодую жену, в свадебном танце. И оттого сейчас, когда музыкант играл и пел, Арефьев очень хотел, но еще больше опасался посмотреть на жену – их общее прошлое в последний год было мучительно для нее, вызывало если не глухое отторжение, то приступы тоски и тихие, горькие слезы.
– Ов, сирун, сирун, – сладкоголосо тянул баритон.
– Еще и это?.. Словно сговорились сегодня... – услыхал он голос жены, все-таки осмелился и поднял на нее глаза – Варенька улыбалась неуловимой, странной улыбкой, и эта улыбка, подумалось Арефьеву, ничего хорошего для него не предвещала; но она снова улыбнулась, тряхнула волосами, поправила выбившуюся на лоб прядь. – А, была не была! Потанцуем, Ванечка?
Они поднялись из-за стола, прошли между столиками на пятачок перед эстрадой, – и жена впервые за последние годы положила ему на плечи худые, невесомые руки.
– Держи крепче, – шепнула она, прижимаясь и неуверенно переступая с ноги на ногу. – Что-то меня водит, ноги не держат… Старая рухлядь, да?
– Нет! Просто мы давно не танцевали, и пол здесь неровный. А тогда, на свадьбе, – помнишь, как тебя повело? 
– Шампанское!.. Шампанское было теплым… А накануне всю ночь не спала. Как почему? Боялась – что будет, как? Вдруг передумаешь и сбежишь, как гоголевский Подколесин. 
– Это я – Подколесин? Я? 
– Кто же еще?! Если бы жила на первом этаже – выпрыгнул бы в окно. Зато танцевал отменно: всегда любила смотреть, как выделываешь коленца. И сейчас ведешь – как тогда… – Тут ее сильно качнуло, и она едва не упала, но Арефьев успел подхватить ее и прижать к груди. – Ох! Вот, пожалуйста, а ты говоришь. Рухлядь, ни на что не годная рухлядь! Пойдем, Ванечка, пора с этим заканчивать… Что-то я устала сегодня.
Они вернулись к столику, но жена не стала садиться – молча, опершись о перила, смотрела, как Арефьев расплачивается за ужин, а когда официант ушел, взглядом велела прихватить со стола недопитую бутылку вина.
– Гулять так гулять! – с коротким смешком обронила жена, ухватив его за локоть, и Арефьев почувствовал, как грузно она оперлась, и как нетвердо, слепо ступала по ступенькам и потом шла по зыбкой, оседающей под ногами гальке.    
Полотенце, прижатое голышами, все так же лежало у большого валуна, брошенное, съежившееся и напитавшееся сыростью от близкой воды. Вокруг было темно, тихо, пустынно, и оставшаяся позади терраса мерцала скудными  огоньками так отстраненно и нереально, словно мертвая картинка на экране кинотеатра. Но вот глаза немного пообвыкли, мгла сделалась прозрачной, – и зарябила лунными отблесками мелкая, морская рябь, и берег раздвинулся, и проявились, там и здесь, неясные тени сидевших у воды парочек.
– Дай-ка! – сказала жена и, выхватив из рук замешкавшегося Арефьева бутылку, отпила несколько глотков прямо из горлышка. – Как там, у твоего Волошина: «Свободы нет. Но есть освобожденье»? Освобожденье – от всего…   
– Варенька!.. 
– Т-с-с! Теперь можно – в море. Пойду, переоденусь. Нет, посиди на берегу, я хочу – одна. Лучше, знаешь, побереги мое платье…
Оступаясь и балансируя на гальке, жена побрела к кабинке, и, глядя ей вслед, Арефьев недоуменно думал: как же она поплывет – одна, ночью? 
Переодевшись, она аккуратно сложила на полотенце платье, мимолетно глянула на Арефьева, и ему показалось, что ее полуслепые глаза внезапно и необъяснимо прозрели,  зябко повела плечами и вошла в воду.  
Жена и двух шагов не прошла, как он ослушался – сбросил футболку и брюки, забежал по щиколотки в море и встал настороже, каждую секунду готовый броситься,  подхватить, спасти. Смутное беспокойство овладевало им. Ведь она не попросила постеречь платье, сказала: побереги. Оговорилась или?.. Дура конченая! 
В три прыжка он догнал жену и крепко, едва не намертво ухватил ее за запястье. 
– Пусти! Что же это такое?! – не глядя на него, глухо произнесла она и попыталась вырваться, но Арефьев не отпускал, и тогда она подняла на него глаза и поглядела долгим, просящим взглядом, словно уговаривала: «Милый, еще шаг – и все, и мучениям конец. Отпусти…»
«Ни за что на свете! Ты – моя радость», – хотел сказать он, но не смог: спазм сдавил горло – точно так же, как некогда, очень давно, на решавшем их судьбу свидании, когда даже слова о любви к ней не сумел вымолвить, – и тогда он улыбнулся ее вопрошающим, размытым слепотой глазам:  
– Ну что, до нашего камня – и назад?  
Она пытливо и недоверчиво вскинула к нему лицо, пытаясь разглядеть, все ли он понял верно? Потом едва слышно вздохнула – будто всхлипнула, и Арефьев скорее ощутил, чем увидел, что это измученное болезнями, дорогое ему лицо просветлело и стало на мгновение прежним. Она с легким смешком плеснула в него водой, оттолкнулась от дна и поплыла по зыбкой, золотистой дорожке туда, где над плоским, темным зубцом их скалы перетекала золотая, ущербная с одного края луна.

Павел Селуков
Счастливый Пушкин
рассказы
Журнал «Знамя», 2018, № 11
http://znamlit.ru/publication.php?id=7079

Один день
Пермь. 2012 год. Я пил, как бедуин, только водку. Не знаю. Помереть, наверное, хотел. Но я трус. Все трусы так помирают — от непрямых действий в свой адрес. Если честно, я даже не знаю, почему пил. Катя не любит? Ну так она меня никогда не любила. Сын умер? Я его и не знал совсем. Перспектив в жизни нет? А у кого они есть? Призвания своего не знаю? Боже мой, а есть ли оно вообще? Я сначала в Бога верил. Мне бабушка в детстве Библию читала. А потом перестал верить. Повзрослел. Не знаю, как это связано, но ушла из меня уверенность, что все непременно сложится и гармония придет. Гармония на призвание похожа. Слово есть, а за ним ничего не стоит. Пустое, в сущности, слово. Как бутылка водочная, когда утро понедельника за окном.
У меня все пустое, на самом деле. Жена даже ушла, чтобы не терпеть моих пустот. Она меня любит, но все равно ушла, потому что ей больно смотреть на то, что я с собой делаю. Я только три дня способен не пить, а затем снова пью. У меня рекорд есть. Я два часа на новой работе проработал. Жена меня в этом винит. А чего меня винить? Я не могу жить. Не умею просто жить, не получается у меня. Я по-разному пробовал жить. Криминально пробовал. Продавцом-консультантом пробовал. Вахтовиком пробовал. На заводе пробовал. Охранником в магазине пробовал. И внутренне тоже по-разному пробовал. Пробовал рыбалкой. Пробовал книжками. Пробовал фильмами всякими. Пробовал в спортзале пропадать. Не пропал. Нигде буквально не пропал. Везде как какаха в проруби болтался. Как будто меня из Эдема выгнали, и я слоняюсь.
У меня даже к деньгам несерьезное отношение. Жену это особенно бесит. Но я ее люблю. Мне перед ней стыдно. Когда она от меня уходит, я выкарабкиваться начинаю. Три недели назад вот начал. Жена ушла, а я протрезвел и работу полез искать. Нашел. Два через два. Охранник в магазин вина и сыра «Ля Кав». Солидное место. На табуретке надо целый день сидеть и книжки читать. Я когда от пьянки отойду, имею товарный вид. У некоторых алкашей есть такая особенность — прилично выглядеть. А я еще говорить могу. Работодатели на это покупаются, потому что я сам на это покупаюсь. Я в такие моменты искренне верю, что завязал с водкой, и теперь буду работать с утра до ночи, чтобы иметь благосостояние. Но это все выдумка от начала до конца. Плевать я хотел на благосостояние. Просто мне перед женой стыдно. Я это все для нее делаю, а не для себя. А знаете, в чем главная подлость? Ничего-то мы не можем сделать для других, если нам самим этого не хочется. А стыд — очень зыбкое чувство и быстро проходит.
Я когда в «Ля Кав» устроился, прилично себя вел. С девчонками-продавщицами подружился. Они меня порядочным таким мужиком считали. Сыром угощали и хамоном. Я неделю проработал, пока не почувствовал, что конец близко. С хамона все началось. Там такой порядок был — продавщицы ногу дорезали, а кость забирали себе, чтобы с нее остатки мяса срезать. По очереди забирали. А тут мне предложили. Для них это большая ценность была, и они как бы совершили жест. А я проигнорировал. Мне вдруг впадлу стало за толстосумами подъедать. Предвестник всех моих срывов — выкаблучиваться там, где другие радуются. Тут, правда, я стерпел. Не пригубил ничего. Отказался — и все. А на следующий день дегустация была. Вечером девчонки остатки по бутылкам слили и пошли в камору пить. Они весь день из-за этих остатков тряслись, потому что вино дорогое, а попробовать хочется. Меня, конечно, позвали. А мне стрёмно одёнки допивать. И смотреть, как девчонки целый день богатеев облизывают, тоже неприятно.
Мне вдруг вообще все в этом магазине стало неприятно. Как будто я не на своем месте нахожусь, и от этого у меня внутри болит, потому что мироздание вроде как выдавливает меня отсюда. Томление прямо такое, предобморочное. Пройтись решил. Смотрю — кальвадос за две тыщи стоит. Повертел в руках. А пока вертел, крышку нечаянно открыл и отпил треть. Вы не подумайте — я не идиот. Знал, что рискованно мне в алкогольный магазин устраиваться. Просто других вариантов не было, а мне перед женой очень хотелось исправиться. Исправился. Едва от горлышка оторвался, сразу Витальке позвонил. Тот через час подвалил. А я уже бутылку кальвадоса даванул и закурил посреди магазина на радостях. Девчонки набежали. Поздняк метаться. Я уже неприличный, уже с матерком, по фене ботаю, нигде не работаю. Они обалдели, а мне смешно. Речи обличительные в духе Герберта Маркузе говорю. Цицеронствую во всю Ивановскую. На губах улыбочки скверные и гоготок. И даже как-то стыдно, что перед женой было так стыдно. Освобождающая какая-то фигня. Как будто по трезвянке все святое, а ты этого святого не достоин. А по пьяни ничего святого нет, и ты тут в самый раз получаешься.
Виталька когда пришел, я еще бутылку кальвадоса взял, и мы к Оперному двинули. В счет зарплаты, типа. Аккурат недельный оклад выходил за две-то бутылки. У Оперного мы с девушкой познакомились. Мара зовут. Она «Сплин» любила, а Виталька гитару взял, чтобы рок базлать. Побазлали. Допили кальвадос. Тут Мара говорит — я на Компросе хату снимаю, айда ко мне. А я такой — не боишься? А она — чего? А я — ну как? А она — да брось! Пошли, короче. По дороге два флакона водки зацепили. Угорать, так угорать, фигли ветру титьки мять. Это присказка такая. Я когда под мухой, из меня присказки так и прут. Тянет, видимо, к народности. Чтобы под метафорическими ногами появилась метафорическая почва.
Мара снимала двухкомнатную хату. Вообще, когда из компросовских окон на Пермь смотришь, то это какая-то другая Пермь, не Пролетарская. Я все время в окно смотрел, пока мы водку пили. И в форточку курил, у Мары это запросто. А потом мы все зачем-то разделись до нижнего белья. Я разделся. Виталька разделся. Мара разделась. Не для эротики, а потому что жарко, наверное. А может, чтобы стать племенем. Или чтобы преодолеть власть пола над личностью. Не знаю. Мы так и уснули полуголыми на диване, когда водку допили. К Маре даже никто не приставал, потому что она своей в доску оказалась.
Я ночью проснулся. Луна взошла. Смотрю — Виталька Мару обнимает. И главное, платонически так, нежно, как сестру. Я аж залюбовался. Жене сразу захотел позвонить. Но не позвонил. На часы посмотрел и не позвонил. Три часа ночи все-таки. А надо было. Прогуляться пошел. То есть брюки пошел искать. Нашел. И ключи еще нашел от машины. Я свою-то продал, чтобы долги за квартиру заплатить. А Мара «Дэу Матиз» водила. Я всегда хотел на такой маленькой машинке прокатиться. Они с Виталькой так сладко спали, что я не стал будить. Дверь тихонько притворил и на улицу спустился. Отыскал машину. Красненькая такая, вызывающая. Сел. Завел. Выехал задом. Коробка — автомат, между прочим. Я когда подшофе, очень люблю водить. Меня ответственность будоражит. Я сначала по Компросу ездил туда-сюда, а потом в Мотовилиху двинул.
Если честно, я поэтому машину и взял, чтобы в Мотовилиху съездить. На Рабочем поселке Катя жила. Вот к ней я и поехал. Думал — встану под окнами и буду на них смотреть. Приехал. Встал. Смотрю. А там везде свет горит, словно случилось что-то. Не утерпел — поднялся. Полчаса, наверное, у двери мялся. Потом позвонил. Лучше б жене позвонил. Бессовестный я человек. А главное, понимаю, что бессовестный, но ничего с собой поделать не могу. Дверь открыла Катя. В халате зеленом. «Чего пришел?» — говорит. «Не люблю тебя», — говорит. «Уходи», — говорит. А я молчу и лицом ее любуюсь, запоминаю. Я когда ее лицом любуюсь, мне Бог мерещится, которого я в детстве видел. А Катя такая — хочешь посмотреть, как я живу? А я — хочу. Я не знал совсем, как она живет. Откуда мне знать, как она живет, если я ей до этого только по телефону пять раз пьяный звонил? Я и адрес ее у знакомых ментов недавно только узнал.
Зашел. Коридор тусклый. Обои. Повсюду книги старые. Нечеловеческое какое-то количество книг. «Зачем, — говорю, — тебе столько книг?» А она: «Это муж притаскивает. Он болен. Все буквально с улицы тащит. Я «Газелями» эту макулатуру вывожу». «Понятно», — говорю. А самому ничего не понятно. Зачем она с ним живет, если можно жить со мной? Или со мной нельзя? Я вообще жену люблю или Катю? А как ей со мной жить, если, предположим, жить, когда я тоже не подарок? А кто подарок?
Пока я все это думал, мы в гостиной оказались. Там девчонка какая-то сидела лет восьми. Агу, ага, в слюнях вся. Катина дочь. От собирателя книг. Сюр похмельный. «Ты зачем, — говорю — это все мне показываешь? Почему ночью не спишь?». А Катя: «Чтоб ты перестал мне звонить и в любви признаваться. У меня дочь больная и муж больной. Если я слабину дам, их по интернатам рассуют. К нам психолог раз в месяц приходит и спрашивает дочку: а не бьют ли тебя, не ругают ли, всем ли ты довольна, все ли у тебя хорошо? А Настенька бестолковая. Все агу да ага. И за электричество долг. Отключить могут. Вот как мне стирать без электричества? На Каму ходить? Камнем белье мутузить? А не сплю я потому, что дочка не спит. И муж пьяный полночи по квартире ходил и окна руками крестил от бесов».
Я молчал. У меня от ее слов пелена с глаз спала, и я вместо Кати потасканную тридцатипятилетнюю бабу увидел. А потом мне стыдно стало, потому что, пока я ее любил безответно, и призвание искал, и оплакивал перспективы, она тут книги «Газелями» вывозила. Пойду, говорю. Чего тут еще скажешь? А она — иди. И вдруг села на диван и заплакала. Я тоже сел. Люстра пыльная. Штабеля книг. Дочка сопли жует. Донцова на столе с «ослиными ушами» лежит. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!.. Ничего-то мы ни про кого не знаем. И про себя не знаем. И любить не умеем, а только прикидываемся. Тошно стало, хоть заново бухай. Только толку-то. Не о чем мне больше пить. Не прощаясь, ушел. Дверь затворил, как будто склеп запечатал.
Вернулся на Компрос. По дороге думал педаль давануть и в столб въехать. На скорости. Подушек-то нет. Не въехал. Я только думать могу надрывно, а действовать — кишка тонка. Аккуратно доехал. Поднялся к Маре. Ключи на место положил. Спят, родные. Брат Виталька и сестра Маринка. Пусть спят. Домой поеду. Вот под липами посижу, первого автобуса дождусь, и поеду. Не о чем мне больше пить. Делать что-нибудь буду. Не знаю пока — что, но что-нибудь делать буду. Авось перемелется. Все ведь проходит. И это пройдет. Собственно, так я и стал писать рассказы.

Счастливый Пушкин

Виталий и Анжела сошлись два года назад. Она работала в «Евросети» продавцом-консультантом и обожала Инстаграм. Ни то ни другое в двадцать три года не считается преступлением. Еще Анжела любила дискотеки и необременительное веселье. Уважала шампанское «Боско». Курила тонкие сигареты «Вог». Раз в месяц посещала маникюрный салон. Мечтала о пышной свадьбе. Смотрела телепередачи аналоговых телеканалов. Сдобная, кипучая, чуть нагловатая — от нее исходила вулканическая энергия. Виталий был иного замеса. Созерцатель и молчун, он мог часами читать исторические книжки, размышлять о смысле жизни, гулять по осеннему лесу в декадентском настроении. Его витиеватая речь изобиловала внезапными цитатами из Овидия, Библии, Венички Ерофеева. Он искренне не считал, что ему должно быть хорошо всегда. Такие закидоны вполне простительны двадцативосьмилетнему парню.
Главной заковыкой Виталия было его происхождение. Исторгнутый из рабоче-крестьянской среды в осмысленное существование, он захватил с собой некоторые дурацкие привычки. Например, парень выбирал девушек исключительно по внешности, самому себе не отдавая в этом отчета. Так нувориш продолжает держать нож левой рукой, искренне не понимая — а почему королева морщится? Собственно, причин, по которым Анжела и Виталий съехались, было четыре: Виталий любил пышных девушек, Анжела любила высоких брюнетов, Виталий жил с мамой в однокомнатной квартире, Анжеле влетал в копеечку съём однушки.
Иными словами — молодые сошлись не потому, что были духовно близки, и не потому, что противоположности притягиваются, а потому, что у нас ипотека дорогая. Ну и секса хочется.
Визуально совместный быт Анжелы и Виталия протекал гладко. Она торговала телефонами, Виталий реставрировал ванны. Вечерами они встречались на кухне. Ужинали. Занимались любовью. Иногда ходили в ресторан. Иногда ходили в кино. Иногда просто ходили. Например, по городу. Приглядывались. Притирались. Через месяц Виталий пукнул в присутствии Анжелы. Еще через месяц Анжела пукнула в присутствии Виталия. Их связь окрепла. Маски сползали с лиц. Спустя полгода они сползли совершенно. Виталий осознал это внезапно. Он читал новый роман Мариши Пессл, когда в комнату вошла Анжела и включила телепередачу «Давай поженимся!».
— Анжела, я читаю.
— А я смотрю телевизор.
Виталий промолчал и ушел в ванную. Вскоре он стал проводить там целые вечера. Прошла неделя. В полной мере ощутив, что что-то идет не так, парень стал звать Анжелу на всякие свидания. Например, они сходили на спектакль и в киносалон «Премьер». Оба свидания показались Анжеле скучными. Чтобы познакомить Виталия с яркой жизнью, она повела его в «Май тай» и «Блэк бар». Клубы Виталий нашел глупыми. Он был на том этапе человеческой жизни, когда отвечать на все вечные философские вопросы уже не хочется, а вот ответить хотя бы на парочку просто необходимо. Он уже побродил по клубам, уже попил до рассвета, уже переболел творчеством Курта Кобейна.
Анжела находилась посреди этого заболевания. Философию она именовала «шмаласофией», а Виталия все чаще называла нудным.
В общем-то, к десятому месяцу совместной жизни никакой особой совместной жизни между ними не было. Анжела каждую неделю врала про корпоративы и уходила на дискотеки. Виталий читал книжки и гулял в лесу. Даже покупка кота не смогла их сблизить. Собственно, когда дело уже шло к мирному расставанию, в силу вступили секс и практицизм. Общеизвестно — когда семейную пару не связывает ничего, кроме секса, секс становится потрясающим. Секс — это объективация. То есть объективированная попытка преодолеть отчуждение. Соответственно, чем сильнее отчуждение, тем яростней эта попытка. Это как пытаться вытащить кусок мяса спичкой — ты как бы одновременно его и вытаскиваешь, и заталкиваешь глубже, при этом остановиться нет никакой возможности. С практицизмом еще проще. Виталий не хотел возвращаться к маме, а снимать квартиру одному, будучи реставратором ванн, не получалось.

Анжела самостоятельно платить за квартиру тоже не могла. Молодые стали ссориться. Страстно мириться. Виталий ударился в просвещение. Его изощренные попытки наградить Анжелу святой народной простотой все чаще увенчивались успехом. Например, ее нежелание читать книги он приписывал мудрой фразе: «Во многом знании — много горя». А ее влечение к тупым передачам парень оправдывал способностью черпать душевную пищу даже из неглубокого. В ответ на просвещение Анжела хрипло смеялась и поводила грудью. Темпераментные стычки между молодыми перемежались многодневным молчанием. И тот и другая потихоньку смирялись с нелюбовью. На двенадцатом месяце жизни оба пришли к ясному пониманию, что совместный быт и привычка достаточные основания для брака. Виталий и Анжела напоминали алкоголиков, для которых самое главное — уважение. Я не сомневаюсь, что роковой брак был бы заключен, если бы не случай.
Аспирант Миша Касатонов, школьный приятель Виталика, неожиданно нагрянул в Пермь из Петербурга. Друзья встретились в Центральной кофейне. Они оба были смущены, потому что много лет не виделись. Миша тоже читал Маришу Пессл. За обсуждением книги и Петербурга пролетело три часа. Под занавес встречи Виталий искренне недоумевал, почему Миша Касатонов не женщина. Или почему не женщина он. Хотя бы по этим фантазиям можно судить о глубине мучений молодого человека. Уже прощаясь, Миша подарил другу петербуржские юмористические сувениры: гипсовый бюст Пушкина размером с два кулака и «Повести Белкина». Пушкина Виталий очень любил. Он совершенно не попал под мейнстримное к нему отношение и считал его чуть ли не единственным русским писателем, способным передать оттенки нежности и счастья. И хоть бюст был штамповкой, а «Повести Белкина» Виталий читал много раз, подарок он принял с трепетом и придал ему даже слишком большое значение.
Смешно, но когда он поставил Пушкина на телевизор, то вдруг осознал, что перед ним самое родное лицо в этой квартире. Вечером, когда Виталий реставрировал ванну, это лицо было раскрашено красным кислотным маркером. Анжела нарисовала смешному кудряшу усы, вампирские клыки и шрам на шее. Потом отошла, полюбовалась и добавила внушительный фингал. Когда Виталий вернулся домой и все это увидел, то вдруг встал перед Анжелой на колени и страшно заорал:
— Ну почему? Почему тебе это смешно? Я не понимаю! Это ведь Пушкин... Ну, Пушкин. Пушкин. Пушкин...
Анжела была лаконична:
— Пушкин-шмушкин.
Виталия будто бы стеганули кнутом по глазам. Он резко зажмурился и как бы завис. А потом быстро промчался по квартире и побросал вещи в большую спортивную сумку. В тот же вечер парень вернулся к маме. На следующий день он остыл и захотел помириться с Анжелой. Уже потянувшись к телефону, Виталий мазнул взглядом по комнате и снова увидел разрисованного поэта. Вернул руку. Через два месяца он встретил одну филологиню и теперь очень счастлив. Анжела тоже не внакладе. Она сошлась с коллегой по работе, на которого давно поглядывала с интересом. Видите, как Александр Сергеевич все хорошо устроил? Сейчас вместо одной несчастной семьи в Перми живут две счастливые.

Фикус

Пермь. Апрель. Я сижу в кабинете и вопросительно гляжу на фикус. Его кто-то протер от многовековой пыли, и мне интересно кто. В кабинет вбегает Ярослава. Она маленького роста и похожа на хорька. Когда я вижу Ярославу, я проговариваю ее имя про себя, потому что юмор помогает мне жить. Улыбаясь как бы своим мыслям, я спрашиваю:
— Вам чего, Ярослава Михайловна?
При этом я стараюсь дышать в сторону, потому что в воскресенье выпивал со знакомой стюардессой, а кичиться насыщенной личной жизнью не в моих правилах.
Ярослава молчит. Ее подвижный носик ощупывает воздух. Острые скулы наливаются красными пятнами гнева. Я закидываю ногу на ногу, потому что утро грозит быть многообещающим. Мне понятно, почему молчит Ярослава — она считает, что молчание усилит ее будущую речь. Что ж, посмотрим. Я перевожу взгляд на фикус. Сколько он тут стоит? Я занял этот кабинет десять лет назад. Фикус уже был на посту. До меня здесь сидела Елена Витальевна. Двадцать два года. Она говорит, что фикус не приносила. Получается, фикус стоит тут больше тридцати двух лет. Это вообще возможно с точки зрения биологии? По венам забегали остатки вчерашнего мескалина. Я вдруг представил, что фикус вышагнул из кадки, выхватил самурайский меч и голосом Кристофера Ламберта проговорил: «Должен остаться только один из нас!». Мамочки мои, срань Господня!
Я резко зажмурился и отогнал проклятую «волну». Красная, как рак, Яро  слава заговорила. Ее речь напоминала оползень. Мне стало грустно. Я почему-то вспомнил Сергея Бодрова.
— Альберт Тарасович, я так больше не могу! Я не могу выходить на сцену и гнать порнографию! У меня нет уверенности, что это искусство, понимаете? Я ходила на встречу с режиссером Звягинцевым, и он мне сказал, то есть не мне одной, а нам всем, что настоящее искусство должно быть настоящим! А я не уверена, что мое искусство настоящее. Ну, вот с чем от меня уходят люди? Я не понимаю, с чем от меня уходят люди. Вы понимаете, с чем от меня уходят люди? Звягинцев говорит, что я, то есть мы все, должны задавать себе два вопроса: зачем я это делаю и для кого я это делаю? Вот вы знаете, зачем я это делаю? Потому что лично я не могу ответить категорически…
— Категорично.
— Что?
— Тут лучше использовать слово «категорично», чем «категорически».
— Вы издеваетесь? При чем тут «категорично» или «категорически», если я все равно не знаю, зачем я это делаю?! Нам нужно пересмотреть программу. У меня есть идеи. Я вижу свое выступление по-другому. Я хочу перемен, понимаете? Иного художественного воплощения. Иных смыслов.
Ярослава пощелкала пальцами и закончила:
— Иной творческой глубины.
Вытянув букву «ы» неприлично длинно, она села в кресло и уставилась на меня зелеными немигающими глазами. Я осторожно заговорил:
— Ярослава Михайловна...
— Да!
— Это не вы протерли фикус?
— Боже мой, какой фикус?! Я говорю с вами про творчество, про космос, который ношу в себе. Я принесла программу. Вот...
Ярослава вытащила из сумки кипу листочков и обрушила их на стол.
— Поймите, Альберт Тарасович, для меня главное — честно выразить себя.
— Это, кажется, Брюс Ли сказал?
— Какой Брюс Ли, Альберт Тарасович? Это сказал Бродский!
— Да? А по-моему Брюс Ли. Ладно. От меня-то вы чего хотите?
Похмелье давало о себе знать, и мне хотелось выпить чекушку «Старого Кенигсберга», чтобы ясноголово почитать в Интернете про фикусы.
— Я хочу, чтобы мы вместе пересмотрели программу. Я хочу изложить идеи...
— Излагайте.
На подоконник села синичка и запрыгала туда-сюда. Из-за тучек выглянуло солнце. По всему видать, за окном происходила жизнь. Эх, подайте мне жареных перепелов, рюмку водки и вчерашнюю стюардессу прямо на стол! Я пресыщенно посмотрел на Ярославу. Она шуршала листочками, поблескивая красными скулами в мою сторону. Если бы мы были в фильме Тарантино, я бы ее пристрелил.
— Для начала нужно обсудить мой выход. Мне кажется, это должно быть что-то легкое, но со вкусом. Такая весенняя нежность, но без вычурности. Я предлагаю Шопена.
— Фредерика Шопена?
— А разве есть еще какой-то Шопен?
— Ладно. Допустим. Что дальше?
— Дальше — видеоряд. Помните «Зеркало» Тарковского?
— Помню.
— Та же идея, только вместо Да Винчи библейские рисунки Рафаэля.
— Пухлые младенцы?
— Да, ангелочки под музыку Шопена в затемненном зале.
— А потом?
— А потом выхожу я, одетая, как Мария Магдалина, и читаю стихи про Пасху. Бродского, Ахматову, Вознесенского, Быкова, Уильяма Блейка. Ну, вы понимаете.
— Понимаю-понимаю. А дальше?
— Дальше сцена медленно заполняется людьми. Сначала выходят фокусники и показывают фокусы. Они символизируют чудо Пасхи. Потом выходят гимнасты и всячески скачут, как бы символизируя кипение жизни. Потом выходят дрессировщики и выпускают голубей.
— В зале? Они же нагадят?
— Не нагадят.
— Нагадят.
— Альберт Тарасович, вы ничего не понимаете в голубях! Это специальные голуби.
— Которые не гадят?
— Прекратите произносить это ужасное слово! Мы выпустим одного голубя. Он сразу улетит в открытое окно. Красиво пролетит по залу и вылетит в окно. А когда я буду читать последнее стихотворение, а на сцене будет твориться невообразимое, все вдруг замрут, музыка оборвется и тут голубь влетит в окно и сядет мне на плечо.
— Голубь в курсе?
Ярослава замахала на меня руками и закончила свою речь.
— Это как бы просимволизирует воскресение Христа и его возвращение на землю в ипостаси Святого Духа. Как вам такая программа?
Ярослава победительно сверкнула глазами и скромно потупилась, как Бог после сотворения мира. Я откашлялся.
— Программа сногсшибательная. У меня только четыре уточняющих вопроса. Первое — где вы возьмете гимнастов? Второе — где вы возьмете фокусников? Третье — где вы возьмете голубя? И четвертое — вам не кажется, что это слишком сложно для детского сада? Я понимаю, что вы аниматор и вам хочется большего, однако дети в этом не виноваты.
Ярослава вскочила и забегала по кабинету.
— Моей дочери очень понравилось!
— Вашей дочери пятнадцать.
— Гимнасты, голубь и фокусники стоят недорого!
— Денег нет. И вообще...
— Что, что вообще?!
— Я передумал праздновать Пасху в своем садике. Какой-то слишком религиозный праздник, на мой вкус. Будем праздновать День космонавтики. Расскажите детишкам про Гагарина и покажите слайды.
— И все? То есть как обычно?
— Как обычно, Ярослава Михайловна. Все. Идите. У меня видеоконференция с Минобром.

Ярослава полыхнула скулами и бросилась на меня с кулаками. Тут из кадки выпрыгнул фикус и перерубил ее пополам. Шучу. Я схватил фурию за руки, и она сразу успокоилась. Это тоже обычная практика. Ярослава психует стабильно раз в месяц, потому что у нее нету мужа, но есть месячные. В этом смысле биология очень несправедливая штука. Выпроводив аниматоршу, я открыл чекушку и жадно отпил треть. Подошел к фикусу. Этот аксакал кое-что знал про биологию. Знал и молчал. Надо будет спросить Елену Михайловну о чуваке, который заправлял детским садом № 407 до нее. Может быть, это он принес чертов фикус?

Дмитрий Сучков

Бабушка и Чёрный монах.

Рассказ.

«… судьба не плутовка, нет, Тася, это дикий и опасный зверь. Схожий по нраву с рысью. Тебе известно, что рысь нападает молча? Именно так. И только со спины".
 Из письма М. Булгакова - Т.Лаппа , 12 декабря 1911 года, Киев – Саратов.

Револьвер.
Декабрь  тысяча девятьсот одиннадцатого года ознаменовался в Киеве удивительной унылостью и категорическим отсутствием солнечных дней. 
Выпавший еще в ноябре обильный снег как-то слишком быстро посерел и покрылся черным крапом от печного дыма. За несколько ночных оттепелей сугробы потеснились от заборов и просели. Днепр накрылся туманом и так под ним и прятался. Собаки, дворники и городовые ходили отсыревшие и мрачные. Даже галки и вороны, не говоря уже о прочей птичьей мелюзге, отсиживались непонятно где и голоса не подавали. Только когда в церквах и монастырях начинали звонить к службе, они снимались по одной, по две с колоколен, взмывали в низкое небо и пропадали в тучах. И сам колокольный звон, при ясной погоде такой ликующий и бодрый, теперь казался, если и не заупокойным, то уж точно не душеспасительным. 
А тут вам и экзамены поспели. Все один к одному. Сколько раз университет был помянут каторгой, и не посчитать.
Пока Михаил дошел до почтамта, сапоги его, с утра тщательно навощенные, всё-таки дали течь. Устали, служивые, сражаться со снежной кашей. Чувствуя, как подмокают ноги, и пальцы прихватывает стылостью, он решил, что письма почитает дома. Оно не к спеху.
Письма от Таси из Саратова приходили аккуратно, каждый вторник, по три штуки.  Михаил уже заранее знал, что в них будет и от этого приходил в расстройство. Опять про гимназические мелкие глупости и недоразумения, в которых одни и те же действующие лица что-то делали не так, как подразумевалось Тасиными представлениями о порядке, воспитании и, чего уж тут греха таить, о «социальном статусе».
Про «статус» он прочитал в худосочной брошюре без обложки, которую какой-то великий конспиратор спрятал в университетском сортире, за чугунным радиатором. Судя по сальным пятнам на страницах, слепому шрифту и безграмотным карандашным пометкам, научный труд сей относился к литературе «революцъонной». После беглого знакомства с ним, Михаил даже вернулся в лабораторную комнату в подвале, где помыл формалином руки. Так, на всякий случай. Зараза, она прилипчивая. Ему ли, будущему венерологу этого не знать. 
Вот и с письмами особых секретов не жди. Очередная, переписанная из «Апполона»  стихотворная бутоньерка, это ладно. Отнесём к томленью духа девы юной. Хорошо, хоть не Надсон.   
 Между тем, из строк Тасиных писем просматривалась простая девичья формула, что все мальчишки вздорные дураки, а девчонки воображалы и истерички. Всё верно, уныло соглашался про себя Михаил и иронически добавлял, что наверное таким же дураком и надменным воображалой представляется и он сам киевским подружкам Таси. Которых, впрочем, было всего три. Не считая сестёр Булгаковых. Эти носились с Тасей, как с Золушкой, собирающейся на бал. Младшая, Еленка, ясно солнышко, та и вовсе стала говорить как Тася, потягивая по-приволжски гласные. И походку её переняла, перступчивую, с рассеянной оглядкой через несколько шагов. Как птичка, подшучивал Михаил, все червячков выглядывает. 
Он остановился на крыльце почтамта и, распахнув шубу, заложил письма в карман сюртука. Потом пересчитал оставшиеся после покупки конвертов и марок деньги. 
Увы, даже на папиросы не хватит. Впрочем, дома имелся запас табака и папиросных гильз. 
Двуглавый орел на новёхонькой копейке блеснул с ладони оранжевым глазом – это через дорогу от почтамта вспыхнул электрический вензель из лампочек. И сразу надвинулись со всех сторон юркие декабрьские сумерки. Но в сапогах многозначительно захлюпало.
Экая бестолковщина, подумал Михаил с раздражением. Мог бы и завтра письма забрать! Вот чего потащился по этакой развозне. Остаётся только сосулькой по голове получить, для полноты ощущений.
Но тут он сообразил, что вензель, высветивший на слякотной мостовой аккуратную желтую баранку, это вывеска кофейни Гершуни. Место неуютное, с претензией на бомонд, с полудохлыми пальмами и китайской вазой для зонтов и тростей при гардеробной стойке. А в простенках (брррр – штолишный штиль) красовались загадочные литографии с лошадьми, с рессорными колясками, с видами ипподромов и почему-то автопортрет Брюллова. Приписали к лошадям академика. Но хоть это можно объяснить, лошадки у него удавались, как и автопортреты. 
Михаил снова пересчитал медь, но уже на ощупь, не вынимая руку из кармана.
На кофе не хватало. 
Так, ревизия сюртука. Без-на-дёж-но.
А вот если бы конверты и марки не покупал, сидел бы сейчас уже в теплом сумраке возле раскаленной батареи. А из соседнего кресла с недоумением бы косился остромордый шпиц – это почему тут господин студент сапоги разул украдкой?! Фу-фу, да от них просто пар валит! Вам тут любезный, не трактир! И пахитоской сколько не дымите, вы этот нонсенс не укроете. Запашок-с!
Представляя шпица, морщащего нос и покашливающего от возмущения, Булгаков рассмеялся. Поднимающиеся мимо него две девицы, метущие ступени тяжелыми юбками, вскинули глаза, прыснули в ответ смешком, переглянулись, хохотнули уже погромче, и задергали тяжелую дверь почтамта. 
Михаил состроил им в ответ жуткую гримасу и голосом Калибана проскрипел.
- Прочь, рабство! Прочь, обман!
И только ему подумалось, что неплохо бы было последовать за хохотуньями, из того расчёта, что и в почтамте можно малость отогреться, как его окликнули.
Окликнули по фамилии. Это ему не понравилось. И голос был незнакомый.
Вернее не так. Голос был вообще-то знакомый, но вспоминать хозяина этого голоса совсем не хотелось. А вот чего захотелось, так это закурить папиросу. Закурить неторопливо, обстоятельно, сломав и первую спичку, и вторую. В общем, дождаться, пока этот неприятный голос (как будто тебя фривольно прихлопнули по плечу) окликнет ещё раз. А лучше, если не окликнет, а утечёт в утробу сумерек, в воронку переулка за спиной, уползёт дрожащей тенью за афишную тумбу.
Ан нет, голос окликнул его снова, но уже полувопросительно, без уверенности.  
Нет, ни один пасьянс нынче не сходится, пожал плечами Михаил, но папиросу все-таки достал и закурил. Не торопясь, с третьей спички.
Вспомнил он этот голос, как не вспомнить. 
Познакомились они с этим Виктором (ударение на втором слоге) на ипподроме. Так, вскользь, какая-то была шумная компания, ипподром, Сашка Гдешинский выиграл  безумную ставку, устроилось что-то вроде кутежа. Угощали всех подряд, пивом, сидром и ромом. Безумие и бестолковость, откуда ни посмотри. И откуда там ром умудрился случиться?! 
Там-то этот Виктор к нему и прилепился. Лоб здоровенный, словно у орангутанга, а глазки маленькие, в щелочку. Хитрющие! Хитрованские, как говорят на Подоле. И улыбочка наискосок. Но говорил необычно. Коротко и с таким нажимом, как будто лозунги нарезал. Эдакий Наполеончик. Про эсеров, про убийство Столыпина, про Порт-Артур, и все это с подковыркой, с оговорочками. Дескать, вам в газетах чепухи наболтают, вы и рады хором подпевать. А правды слышать не хотите. Хоть за ней ходить далеко и не надо. Он вот не ленивый, и все сам сообразил. 
Ещё тогда подмывало с ним сцепиться. Да уж больно гуляли хорошо, не с руки было настроение портить. 
А вот во второй раз встреча с ним случилась позлопамятней. Они с Тасей летом гуляли по Киеву, в тот, самый первый ее приезд. И несколько раз, так уж им повезло, встречались они с царским кортежем. Как раз в тот год Николай с домашними приезжал. Народ с ума сходил, бегали толпами за императорским авто, забрасывали цветами. Конные казаки охраны только и метались туда-сюда. Хорошо, что букеты, а как если – бомба?! 
И вот Виктор этот из толпы образовался и к ним. И снова-здорово, давай чего-то наговаривать. А вокруг галдёж стоит, публика приветствия выкрикивает – кто кого переорёт. Но Михаил услышал таки, зацепило словечко. Кровопивец! Именно что так, кровопивец, по-малоросски. Так у них на даче приходящая работница своего муженька-пьяньчужку называла. И Тася это слово услышала. Михаил смотрит, а она румянцем пошла, и рука её в его руке взмокла и задрожала. Делать нечего, надо объясняться. Но только он за шиворот губошлёпа прихватил, как на них прянула толпа. Двое конных подняли лошадей на дыбы. Кто-то там, в передних рядах, превысил границу любви к государю.
 И Виктор этот, глянув вплотную в загоревшийся бешенством Мишин глаз, ловко и быстро нырнул вниз и скрылся за корзинами и юбками. Хлоп, и нету таракана! 
 Михаил оглянулся, но не увидел его в толпе.
 На карачках он, что ли, уполз?! Тут на них с Тасей надвинулся жандарм и деревянным голосом перекрыл все звуки – «Госсс-пода! Попрошус-с-с…».
И вот теперь тот самый Виктор (не забываем, с ударением на «О») окликал Михаила на вечерней улице. 
Для разговора зашли в кофейню.
И случился между ними неожиданный разговор.
- Улышал я тут ненароком. – Начал Виктор. – Обычную историю. Больше похожую  на дурацкий анекдот. Которых в каждой паршивой газетёнке по дюжине в неделю публикуют. Будто бы некий гимназист, а может и студент, что сути не меняет, так отчаянно влюбился в некую приезжую девицу, что надумал стреляться, когда выяснилось, что соединению их юных сердец имеются препятствия. Как ему помстилось, неодолимые никакими усилиями. Назовём их так – родительская мнительность. Но прежде чем стреляться, о намерениях своих он избранницу известил.
Здесь Михаил отставил чашку с кофе и подвинул к себе десертный ножичек для пирожных. И перевел взгляд с шёточки усов собеседника на его руки.
Ножичком я ему руку к столу приколочу, вот он никуда и не денется, подумал Миша и удивился такому своему внезапному кровожадному намерению. 
А дальше видно будет. 
Смущало только то, что сидел он теперь босиком, поскольку и мокрые гольфы и сапоги были потайным образом сняты и засунуты под паровую трубу. Чтобы эту мелкую хитрость провернуть, и столик был выбран подходящий, в углу, за пианино и  кадкой с пальмой. 
- Вы, вероятно, и сами слышали неоднократно такие истории? – Спросил Виктор.
- И не раз. – Ответил Михаил и ещё на немного придвинул ножик. – Так что с того?
-  Стреляться-то он не стал. – Усмехнулся его собеседник. – Подробностей не знаю. В девяноста девяти таких историях из ста до рокового выстрела дело не доходит.
- И слава богу. Поскольку в девяносто девяти случаях из ста, когда выстрел происходит, стрелявший себя увечит и только. Это я вам свидетельствую, как будущий врач. На прошлой неделе зашивали такого страдальца, ухо себе оттяпал. – Михаил закусил губу и забарабанил пальцами уже совсем близко к ножичку. 
Здесь драматизм разговора в секунду развалился, так как Виктор (не забываем про ударение) добыл из кармана фляжку и плеснул из неё себе в чашку.
- И бес бы с ними, с этими самострельцами. – Благодушно сказал он. – Дело не в этом. Коньяку добавить? Самый согрев.
Михаил кивнул.
- Меня в этой истории интересует другое обстоятельство. Ежели он собирался стреляться, может у него хоть револьвер был?
- Возможно. 
- Значит, он ему не понадобился?! Правильно?
- И что?
- И может ему стрелялка эта теперь только что и есть, что укор для совести. И напоминание, как он глупо себя повёл? Эти влюблённые юноши, мне ли вам объяснять, они же поразительно быстро взрослеют.  Я бы сказал, молниеносно.
- Зачем вы мне рассказываете этот вздор? – Михаил посмотрел на ножичек уже со смешком. Вот какой же он мутный, этот высоколобый! А усики – дрянь!
- Я к тому, что у меня есть денежные средства, а у кого-то их нет. Зато у этого кого-то есть револьвер. Ненужный ему, абсолютно. И, более того, кроме головной боли ему от этого опасной железяки, ну никакого резона. Вы меня понимаете? 
- Плесните-ка мне еще. – Михаил подвинул от себя чашку. – Странная штука, чем больше отогреваются мои ноги, тем больше просыпается у меня аппетит. Я бы съел рулет. Вы знаете, у них здесь рулет с маком, это просто Париж. Вот все остальное – обплюёшься, а рулет – Монмарт какой-то. Но я, увы, нынче не при деньгах.
- Об этом не беспокойтесь, Михаил. Я и сам собирался вам предложить.
Тайная сделка состоялась на следующий день, в той же кофейне.
Из врожденной деликатности Миша не стал рассказывать покупателю, что его однокурсник Костя-немец, сын оружейного мастера, когда осматривал  тот револьвер, только фыркнул с презрением и сказал.
- Прекрасное оружие для осторожного самоубийцы. В лучшем случае патрон взорвется в стволе. Помереть сложно.   

Тасина бабушка и чудесное превращение револьвера.

До рождества оставалось меньше недели и главным словом в доме на это время стало «папье-маше». Липкие отпечатки детских пальцев можно было встретить на всём: на подоконниках,  на калошах, на тетрадках с прописями, на всех столовых приборах без исключения, на печных изразцах (в особо больших количествах) и даже на тапочках доктора Вознесенского, которые в его отсутствие прятались в чулан. От кота Панрата, который испытывал к ним необъяснимую страсть. Панкрат, впрочем, тоже ходил изгвазданный от бакенбардов и далее – везде. Михаил так и называл его – господин Клейстер.
Терпкий запах вареного крахмала доползал из кухни во все уголки квартиры и, смешиваясь с хвойным ароматом еловых лап, навезенных с дачи, напоминал всем домашним – скоро праздник. 
После ужина со стола в гостиной снималась скатерть, постилались газеты, и начиналось священнодействие.
Старшие, Верочка и Надя, шили костюмы для рождественского журфикса. В этом году представлять собирались  «забубённый водевиль из дачной жизни с вокальными номерами» под названием «Четыре сестры». За первоисточник действа была взята небезызвестная чеховская пьеса. От которой мало что уцелело, поскольку вся мелодраматическая часть была Михаилом безжалостно ампутирована. И меркантильная тоже. Представляя домашним перелицованный текст, он так и объявил – «Остались от козлика ножки да рожки» и добавил смущенно «Мне вообще кажется, что Антон Палыч чего-то напутал.  Тузенбах, это очевидно междометие. А от избытка междометий случается мигрень».  
Меньшие, Николка, Ваня и Алёнушка клеили из папье-маше игрушки для ёлки.   
Варвара Михайловна руководила всем этим веселым ужасом вместе с Варей-маленькой. 
Лёгких путей в жизни удалые поклейщики не искали.
Николка трудился над композицией «Тайной вечери» и с каждым посаженным за стол пророком собирал очередную порцию насмешек от сестёр. То им Иуда на китайца похож, то Матвей на пьяного жандарма.
Ваня решился на мертвую царевну с семью богатырями. Царевна была уложена в гроб, и особых трудностей не вызвала. А вот толпа богатырей, да ещё при полной амуниции, сами представьте – семь щитов, семь мечей, семь шлемов, ужас. 
Алёнка, вспоминая как в прошлом году она намучилась с Царевной-лебедь и её перьями, остановилась на Колобке. Справившись с Колобком в первый же вечер, она не стала пытать себя художественными метаниями и объявила, что Колобков должно хватить на всех. Отсюда она обязуется изготовить каждому из домашних по Колобку, с посильным портретным сходством. Следующий слепленный Колобок-Михаил был представлен с папиросой во рту и с чубчиком из мочалки. Принимая работу, Миша с усмешкой заметил, что особенно юной мастерице удались пробор и папироса.   
Но одним декабрьским вечером, спустя два дня после того, как Михаил встретил у почтамта Виктора, в квартире на втором этаже дома на Андреевском спуске всё пошло не так.
В гости к Булгаковым пожаловала Елизавета Николаевна, Тасина бабушка по матери, старушка загадочная и весьма деятельная. По этому случаю всю молодежь отпустили на каток, возглавить же поход поручили доктору Воскресенскому, который по странному совпадению зашел к ним со службы раньше обычного. 
Когда детский топот и взвизги на лестнице стихли, в столовой уже поспел самовар, а на кухне, под полотенцами, на противнях томились маковые булки, медовые плюшки и пирожки с земляничным вареньем. Многие из которых, заметим, были уже надщипнуты, а на витом большом кренделе можно было рассмотреть целую нешуточную прореху. 
Но это были негласно разрешенные проказы. 
А под оранжевым абажуром неспешно происходил доверительный женский разговор.
- Михаил дома? – Полюбопытствовала Евгения Николаевна. – Что не видно его?
- С утра до вечера на учёбе пропадает. Не от чрезмерного радения, увы. – Варвара Михайловна помахала руками, как бы освежая лицо, и одновременно возвращая с каждым взмахом улыбку. – Хвосты подбирает. Это они так по-своему предметы называют, которые с первого раза не сданы. Как в лихорадке он с этими экзаменами. Когда спит, ест, не пойму.  Всё яблоки грызёт, как кролик.                                                                     
- Будем спасать вашего сероглазого королевича от лихорадки, - Елизавета Николаевна повернула самоварный краник, тот свистнул паром в подставленную чашку. – Хотя лучшее средство против такого недомогания, это время. Я не про учёбу его говорю, вы понимаете. 
Как бы в подтверждение этого она торжественно подняла чашку к глазам. Будто ловкий тост произнесла,  не молью побитую сентенцию.
Варвара Михайловна проследила за чашкой.
- У вас сейчас шнурки от абажура в чай нырнут. – Указала она гостье на мнимую опасность.  – Спасать же Мишу, никакой нужды нет. Лихорадка не длится два года. Да еще с такой душевной температурой. Его желательно просто вразумить. Тактично, деликатно. И кому это сделать, как не вам. Сама я, - тут Варвара Михайловна развела полными руками по скатерти. – Этого сделать никак не могу. И я вам объясню, почему. Нет, не от слепой моей материнской любви, и не от слабости характера. Тут другое. После ухода из жизни Афанасия Ивановича Михаил стал в доме старшим. Но от этого он не повзрослел, как можно было ожидать. Такой же юноша. Импульсивный, часто безрассудный, с эдаким романтическим мятежом в сердце. А уж правдолюб! Ох-ох, спаси и сохрани. Вот нижним нашим жильцам дерзит. Вот на это его хватает. У братьев и девочек он авторитет безоговорочный. И судья, и адвокат, и городовой. Но для всех прочих он студентик-балбес, неполных двадцати лет. И это вот разночтение его с толку и сбивает. Да, влюблен он в вашу внучку неистово, прямо Тристан, вы и сами это знаете не хуже меня.
Здесь Елизавета Николаевна согласно кивнула, но промолчала. А как тут поддакивать, если от этого мармелада зубы не разлепишь?!
Варвара Михайловна продолжила.
- Но эта его фантазия, что все жизненные проблемы, и особенно его собственные, растворятся в воздухе, как только они с Тасей соединятся в браке … Это как наваждение! 
- Утопия чистой воды! - Высказалась наконец и бабушка. Даже не заметив, какой двусмысленной получилась её реплика.
А вот Варвара Михайловна заметила, не выдержала и засмеялась.
- Ой, простите меня, Христа ради! Вы сказали утопия, и я вспомнила, как они летом в дырявой лодке по пруду в Буче катались. Наше счастье, что пруд у нас лягушкам по пояс. Вы подливайте кипяточек-то, вон еще и плюшки не попробовали.
Елизавета Николаевна раздумала обидеться на смешливую хозяйку, решив, что плюшки – это действительно правильный дипломатический ход в этом непростом разговоре. 
- Утопия? Не знаю. Там видно будет. Пока же – чистая фантазия. – Варвара Михайловна вздохнула. – Такое нынче время. 
- Вот и дочка моя с зятем того же мнения. Мне-то они и на слово поверят, только я и сама вашего Мишу плохо знаю. А уж им-то там, в Саратове, чего только не примерещится.
- Вот поэтому я и хочу, чтобы Михаил не сорвался и не помчался бы туда незваным татарином, а приехал бы с вами. В качестве эдакого эскорта. И с поклажей вам попроще будет. Какой-никакой, а помощник в дорогу. Путь не близкий, зима.
- Это мне не привыкать. – Ответила Елизавета Николаевна, прицеливаясь к засахаренной корочке на вазочке с вареньем. Крыжовник? Смородина? И не поймешь так. А спросить неловко. Только бы не ревень! – Я же в последнюю компанию, в японскую, с санитарным поездом всю Россию-матушку проехала. Точно Колумб какой! Месяц потом ходила враскачку, не поверите. А с Мишей почему не поехать?! Это вы хороший повод придумали, чтобы его саратовским моим показать таким ненавязчивым образом. В таких делах деликатность, сообщу я вам, на первом месте пусть находится. Мы-то уж не помним, как сами молодыми были. – Закончила она свою речь, но спохватилась. – Это я себя исключительно имею в виду.
Варвара Михайловна смотрела на визави и старушка нравилась ей всё больше. Хотя она ко всем людям относилась так, что искала в них, в любых обстоятельствах, что ни есть хорошего. А уж если таковое отыскивалось с трудом или не отыскивалось вовсе, тогда можно было смотреть на людей этих обделенных с сожалением, и желать им про себя найти окрест хоть малую долю сочувствия и участия. И добра! Так всем хотелось добра, хоть плачь в три ручья. 
- Да у вас, я гляжу, глаза на мокром месте! – Воскликнула Елизавета Николаевна, и тут же выдернула из кармана пенсне на шнурке. – Да что такое, милая моя?! Все же ничего, слаживается. Или вы чего дурное подумали? 
Пока женщины доставали платки и бормотали невнятное, по лестнице, за окнами снова затопотали. Хлопнула дверь в прихожей и через коридор прилетел в протопленную комнату сырой снежный сквозняк, скользнул по ногам и растаял у печного пода.
- Кто там у нас? – Спросила Варвара Михайловна с недоумением. – Миша, ты?
- Нет, это мы. – Раздалось в ответ.
- Это Вера с Надей. – Узнала старших дочерей мать. – А чего так рано? И где остальные?
- Мы в лужу упали. – Ответил дуэт, конфузясь и громко сопя. 
- Так раздевайтесь поскорей и все мокрое на кухню, на печь. А сами к самовару. Вы уж извините, Елизавета Николаевна, пойду, помогу моим конькобежкам. Ведь уверена, на весь Киев одна лужа по зиме осталась. И она – наша!
Вернулась к гостье хозяйка в совсем другом расположении. Перемена ее лица была столь разительна, что Елизавете Николаевне показалось, что это оранжевый абажур потерял свой цвет и в комнате всё побледнело.
- Что там с девочками?! Побились сильно?
- Нет, с ними все в порядке. Сейчас переоденутся и придут к нам. Вот только новость они на хвосте принесли. Аккурат к нашему с вами разговору.
За окнами в эту секунду засветилось багровой полосой вечернее небо, по крыше застучали ветки лип и тут же повзвыли собаки окрест. Полоса треснула в полнеба, рассыпалась белыми зигзагами, и гром покатился по улицам и бульварам, ударяя обухом в ставни, вбивая в рамы фортки и сотрясая фонарные столбы. Казалось, что весь огромный город, застывший в мерзлом ознобе оттепели, дернулся судорогой.
- Грехи наши тяжкие! – Прошептала перепуганная Варвара Михайловна. – Гроза! В декабре-то. Не к добру.
- Я вам это природное явление могу объяснить в  две минуты. – Отозвалась гостья, но незаметно все-таки перекрестилась. – Но вы про новость начали.
- А новость вот такая! Вы помните, когда Миша узнал, что Тасю летом так и не отпустят в Киев, он стреляться объявил?
- Так вроде угрозу эту фиктивной признали, нет? 
- Вот и выяснилось нынче, что револьвер-то был. И вовсе не бутафорский.
- Ой!
- И был он спрятанный где-то до недавнего времени.
- Ай! Я чай пролила.
- Пустое. Но это в прошлом. Поскольку несколько дней назад он его какому-то пройдохе продал. А на деньги вырученные было куплено обручальное кольцо.
- И это значит…
- Это значит, что Михаил собирается доехать с вами в Саратов, там тайно с Тасей повенчаться и убежать с ней сюда. В лучшем случае. Или ещё придумает на Мадагаскар. Вот как вовремя мы с вами встретились. Надо бы нам нынче его дождаться и … 
- Не надо. – Перебила её Елизавета Николаевна.
Здесь гром за окнами прокатился ещё раз, и посуда на столе и в буфете звякнула, будто тоже ахнула от такого поворота событий.
- Как не надо?! Скандал ведь случится. Перессоримся мы с вашим семейством от его глупости. – Варвара Михайловна стояла у стола и в волнении промокала чай со скатерти платком, которым недавно утирала слёзы. 
- Не надо! – Повторила Тасина бабушка, теперь с нажимом и еще большей уверенностью. – Доверьтесь мне, я всё устрою. Главное, чтобы Михаил не заподозрил, что тайна его открыта. – Она многозначительно кивнула головой в сторону прихожей.
Варвара Михайловна в секунду успокоилась, села, прокашлялась и позвала дочерей. 
 
Обручальное кольцо и орлиное перо.

Соседи в поезде случились Михаилу с Елизаветой Николаевной скучные и малоинтересные. Пара неряшливого вида чиновников, настолько схожих повадками, что даже газеты, бородки и трости были у них одинаковые. Разглядев свою комическую одинаковость, они одинаково же насупились и притворились  дремлющими. Что не помешало им вскорости похрапывать вполне реально. Но с достоинством.
Услышав, что и сопят эти униформенные персонажи в одной тональности, Михаилу представился сюжет про встречу абсолютно похожих людей в обстоятельствах  бульварного романчика. И в финале придумалась ему между ними дуэль. А вот который из них в поединке погибает, дамочка, из-за которой они на огненный рубеж вышли, понять и не может. И свидетели дуэли путаются. Да и в живых оставшийся стрелок уже не уверен, кто он есть. Да и жив ли он. А то может морок случился, и всё ему привиделось, и дамочка, и двойник. И пуля, пролетающая перед его взором, размазанная скоростью своей в чёрную тугую струну.
Михаил достал записную книжку и карандашиком начеркал туда этот сюжет.
Помимо Шалтая и Болтая, сидевших у окна один напротив другого, рядом с Елизаветой Петровной расположилась могучая круглолицая тётка непонятного возраста и сословия, зато в заметном интересном положении.
Цепким взглядом будущего доктора Булгаков определил тетке срок в 28-30 недель. Но когда она повынимала из сумок и баулов закуски, в беременности её он засомневался.
Если сейчас из чемодана достанет цельного запеченного порося, то версию про интересное положение отменяем, решил он. Поросенок не появился, но сомнения остались. 
Последний попутчик втиснулся на скамью рядом с Михаилом, когда поезд уже тронулся, и за окнами махали муфтами и шапками провожающие. 
Этот персонаж оказался позанятней прочих. Был он одет в толстотканную монашескую робу, поверх которой болтался овчинный тулуп, в который можно было поместить еще одного такого же монаха. На голове его красовалась казачьего вида папаха длинной шерсти и глубокой усадки. Из-под робы же выглядывали валенки в галошах. И галоши эти были не какие-нибудь там пятиалтынные, нет. Дорогие, с замшевым кантом и с петельками впереди. Вот откуда у божьего человека такое может взяться?!
Странный монах  всем поклонился, суетно крестясь и что-то любезное проборматывая. Потом уселся углом на скамейку, папаху запихал в дорожную торбу, достал четки и так замер, глядя в потолок.
За окном мигнул семафорный красный глаз, и поезд задрожал всем своим суставным тяжким телом, набирая ход и выворачивая на мост над Днепром.
- Мать твоя, Мишель, мне поручений деликатных нашептала, по твоему поводу. – Сказала бабуля, моргнув двумя глазами сразу. 
Чисто сова, подумал Михаил, и настроение его снова зазвенело, как тот отправной колокольчик на вокзале. Когда так глаз дергается, это называется живчик. А по латыни?!
Увы, латынь, вылетала из головы напрочь, стоило ему закрыть учебник. Оставляя в пользование только самодовольные афоризмы да разные курьезные betule pendule. И недели не прошло, как была сдана. Вот не приживается дичок, и всё.
А Елизавета Николаевна тем временем продолжала.
- Я ей в ответ головой-то покивала, дескать, исполню всё, как пожелаете. Вот только исполнять и не подумаю. Не дитё малое, свою голову имеешь.
- Ух! – Михаил от удивления и слов не нашел, только ворот тужурки расстегнул и парпироской застучал по портсигару.
- Это ты так с филином в лесу разговаривать будешь. – Сказала Тасина бабушка и посмотрела выжидательно.
- И хорошо! – Доверительно сказал Михаил. – Мамаша у нас хлопотунья известная. Только вот хлопоты бывают и зряшные. От таких только голова болит у всех. Но у нас на такой случай имеется лекарство. 
Он достал дорожный сак и выставил из него бутыль и стаканчики.
- Это нам от хлопот правильных. Специально для вашего хорошего настроения. Вишневая настойка. Ягоду я лично собирал. - Он налил вишневой настойки в стаканчик и подал его Елизавете Николаевна.
- За вашу деликатную прямоту грех не выпить. А поручения  нам известны. Хорошо известны. 
- Вот ее-то мне и не в радость. Сердце у меня слабое, Мишель. А вишневая настойка кровь в организме разгоняет. Про это ты, как будущий врач, должен знать.
- Н-да, имеется такое противопоказание. – Михаил растерянно повертел стаканчик в руке.
- Ты божьего человека лучше угости. – Добавила Елизавета Николаевна. – Вишь, как он застыл, даже четки молчат, приморился.
- Думаете, можно ему? – Шепотом спросил Михаил.
Здесь монах встрепенулся, полез в свою торбу и достал оттуда книжечку в тряпичной обёртке. Полистав её, он ткнул пальцем в страницу и произнес.
- Нынче поминаем святых мучеников Евстратия, Авксентия, Евгения, Мардария и Ореста. Указано, что вино употреблять можно. Звать же меня Филофей.
- Вот и славно. – Откликнулась Елизавета Николаевна. – Помяните, юноши, помяните. Путешествующим и в пост не возбраняется. А я подремлю. Полночи в дорогу собиралась.
К полуночи бутыль настойки вышла вся, Михаил изрядно захмелел, но даже во второй раз подробно пересказанная «Теория видов» не производила на божьего странника никакого впечатления. На все доводы и хитрые вопросы был у него один ответ, что он беспоповец, и даже если сам патриарх признает Дарвина за пророка, на его вере это никак не отразится.
Отчаявшись посадить семена сомнения в неприступную твердыню монашьей души, Михаил затеял пересказывать ему свой дачный водевиль, переделанный из «Трёх сестёр».  Тут Филофей оживился и даже начал привскакивать в волнении, будто имел некое мнение, которое высказать не решался. 
- Что ты, раб божий, так дергаешься?! – Не выдержал наконец Миша. – Все спят вокруг, а ты подпрыгиваешь. Хочешь еще наливки, так и скажи.
- У меня и свое средство есть. – Ответил Филофей. – Бальзам!
Упомянутый бальзам хранился у монаха в металлической фляге.
- Только по малости надо принимать. Штука ядреная. – Предостерег он.
- Так мы же не содомовцы какие. – Ответил разгоряченный Михаил. – И не гоморровцы. И бабуля была права, путешествующим позволено. И болящим, кстати, тоже.
- Ты болен? – Встревожился Филофей.
- Весьма условно. У меня на сердце рана. Любовного свойства. 
Произносить длинные фразы Мише было уже не под силу.
- Если любовного, то это не смертельно. 
- Бывает и смертельно. Вот у меня. Был, к примеру, револьвер. Дрянь, а не револьвер. Так я его одному чудику – ррраз… Не подумай чего, он сам меня упросил. Так я сразу к Вексельбергу, и кольцо купил. Старинное, говорит… Я думаю – врет. Он, как русский человек еврейской национальности врёт просто безостановочно. Сейчас покажу.
И кольцо было незамедлительно предъявлено.
- В нем, вот в этой махонькой финтифлюшке, теперь заключается моя судьба. Стоп! Я же тебе не досказал. Там, дальше, еще смешней. Старшая сестра варит варенье и у нее очки падают в таз. А тут входит этот студент, который без ума от нее…
- Чехова любишь? – Некстати спросил Филофей.
- Так кто его не любит?! – Удивился Миша. – Все мы у него, как на ладони. Одна мадам Канавкина… Почему спрашиваешь очевидные вещи?
- «Черного монаха» читал?
- Все читали. – Тут Булгаков поморщился. – Но это слабый рассказ. Я это тебе как врач говорю. Про шизофрению Антон Палыч чего-то не того… Не его профиль. 
- Это про моего отца рассказ. В жизни-то все по другому случилось в конце.
- Врешь!
- Я же духовного звания, как мне врать.
- Вот это номер! Дай-ка мне ещё твоего эликсира.
Отхлебнув из фляжки, Михаил горячечно зашептал.
- Я вот тоже писать пробую. Были мы тут в одном приюте, больных смотрели. Там венерические в основном, бродяги, после каторги которые, просто крестьяне тоже… А один был еще и сумасшедший, морфинист. Так к нему приходил по ночам огненный змей и душил его. Это обычная галлюцинация, ничего такого. Но он так этого змея подробно описывал, жуть. И я решил за ним записать. Потом смотрю, так это же рассказ получается. Вот такое сумасшествие. С какой стороны не посмотри.
Филофей на эти слова снова порылся в сумке и достал оттуда деревянный пенал. Размером он был как обычный, гимназический, но точеный из какого-то редкого дерева и цвета темно-красного, почти пурпурного.
Монах раскрыл его и показал Михаилу.
- Так не видно ничего. – Прищурился тот.
Зажгли спичку.
- Перо?! И что?
- Этим пером Антон Палыч «Черного монаха» написал.
- Прости, Филофей, но это чепуха. Пером Пушкин писал. Еще Гоголь. А Чехов писал уже ручкой. Тупой канцелярской ручкой. Перо номер семь.
- Но только не «Черного монаха». Он его с папаши моего покойного писал. Они знакомы были. Только отец потом поправился, а не помер. 
- Подожди. Объясни, при чём тут перо?
- Как он призрака описывать не брался, не выходит и все. Отец же ему в шутку перо дал, орлиное. Которое в монашьей келье нашел когда-то, в лесу. Про призрак монаха, сказал, только таким пером и можно написать.
- А дальше?
- Дальше ты и сам знаешь, рассказ написан. 
- Чертовщина какая-то. Ты, брат Филофей, большой кудесник по части приврать. Только без обид. Ох, и бальзам! Еще по глотку? Рецепт откроешь?
- Рецепт простой, да одного его мало. Надо ещё молитвы читать нужные.
-Как-то это не по-христиански, мне кажется. Как и с пером этим. Ещё бы ястребиный коготь приплёл с этим, с Монтигомой. Почему тогда Чехов дальше им не писал? История об этом умалчивает?
- Да нет. Отцу он объяснил так, что пером этим не сам человек пишет.
- На дьявола намекаешь? 
- Нам же неизвестно, что за монах в той келье жил, и что он им записывал. 
- Ты сам им писать пробовал?
- Был грех.
- Ну, не томи.
- Хотел молитву записать, а вышел конфуз.
- Так что вышло-то?! 
- Куплеты скабрезного свойства. Вроде кабацкой песни. 
- Выбросил, не сомневаюсь.
- Сжёг.
Здесь у Михаила вроде как тоже полыхнуло перед глазами. Последнее, что он помнил, что черный монах уселся перед ним на невесть откуда взявшуюся жердочку и стал раскачиваться вверх-вниз, как если бы жердочка эта была из резины. Длинные его волосы оказались, как из пакли. А бородка, та вообще осталась в руке. Но это бы и ничего. Зато когда рядом с монахом  уселись сначала орёл, а следом и огненный змей (пусть и небольшого размера, но всё-таки огненный) и стали подавать загадочные знаки, клекотать и хрипеть, тут уже сознание нашего героя не выдержало, он выпустил а свободное парение и фляжку, и Елизавету Николаевну, до самых глаз закутанную в пуховой платок, и орлиное перо, выписавшее на потолке крупным вензелем его фамилию. И зачем-то в фамилии вместо последней буквы «в» написаны были на прусский манер две буквы «f». Получалась глупость – «Булгакоff». 
Это все бальзам проклятый, на мухоморах он, что ли, настоянный?! Или с вишнёвкой вот так чудно рифмуется? 
Проснулся он, однако, на удивление бодрым и полным сил.
Монаха не было. 
Оно и к лучшему, подумал Михаил. Бабушка наша спала, ничего не видела, так что обойдется. Подумаешь, хватил лишку. С кем не бывает.
Однако не обошлось.
Сначала он обнаружил у себя за ухом пресловутое «чеховское» орлиное перо. Следом обнаружился и невосполнимый ущерб – обручального кольца и след простыл. Все время, пока он искал по всем карманам и сумкам пропажу, Елизавета Николаевна следила за ним молча, меланхолически прихлебывая чай и выщипывая из булки изюм.
И только когда в голове исчезновение монаха и кольца окончательно связались в один мертвый узел, Миша тихо застонал и задумался, обо что бы лучше сейчас удариться головой. 
Словно прочитав его мысли, Елизавета Николаевна произнесла.
- Как плохо-то без револьвера, и не застрелишься.
Сил на изумление Михаил в себе не обнаружил, он только рассеянно развёл руками и присел в каком-то неуклюжем полупоклоне.
- Оно бы, конечно, не помешало. Дался вам этот злосчастный револьвер, он и стрелять-то не мог. Тут другое совсем дело, и прескверное. Этот подлый скоморох такое проделал, что мне и рассказать стыдно. Вы вот спали и не видели ничего… А жаль!
- Да всё я видела. – Обронила старушка небрежно. – Только не заметила, чтобы тебя к пьянству кто-нибудь принуждал.  
- Видели?! И позволили ему меня обокрасть. – Михаил от гнева подскочил, но поскольку поезд в этот момент качнуло, то он завалился набок и чуть не рухнул в проход. – Я же был без чувств! Отравлен! 
Мысль о том, что мошенник отравил его до бесчувственного состояния, была привлекательней версии о пьянстве.
- Отравлен! – Заворожено повторил юноша, чувствуя себя в некоторой степени героем, которому в спину ударили кривым цыганским ножом. Но тут некстати подкатила к горлу тошнота, и он метнулся в конец вагона.
- А вот колечко я ваше приберегу. – Ровным голосом, как будто она сообщала о том, что пошёл снег, сказала Елизавета Николаевна ему вслед.

Возвращение кольца.

На Крещение Варвара Михайловна стояла заутреннюю службу не с домашними, в Андреевской церкви, а в Казанской, что у Флоровского монастыря. Так уговорились они с Елизаветой Николаевной. 
Под морозы церковь протопили с избытком и женщины порядком притомились от воскового истомного духа. Выйдя на воздух, обе выдохнули как после долгого плавания в реке и постояли молча. Пока свежий колючий воздух не успокоил сбившееся дыхание.
- Как мне вас благодарить, и не знаю, Елизавета Николаевна! После всех ваших приключений, Миша вернулся как будто, - Варвара Михайловна посмотрела в небо, будто там ей написана подсказка. – Точно ангел какой его крылом обмахнул. Вы уж меня простите, что я так высокопарно и неуклюже объясняюсь. Я уже который день надивиться на него не могу. И все мои дома тоже.
- Какие там благодарности, оставьте. – Отмахнулась Елизавета Николаевна. – Я же вам обещала, что в этом деле наведу благопристойность. Что мне по силам, то и произвела. Слава богу, всё сложилось без глупостей и крайностей. Я и сама такого исхода гладкого не ожидала. 
- И как вы этого жулика не испугались?! Я с Мишиных слов поняла, что он его чуть ли не отравой напоил специально. Это значит, что он вот так и промышляет по поездам. Бестия, чисто бестия! И в монаха обряженный, вот так вот прям. Имя ещё такое загадочное себе придумал. Филофей! Правильно, кто ж подумает на монаха.
- Имя? Это я ему такое прозвище присоветовала, у него б ума не хватило.
Варвара Михайловна замедлила шаг, помотала головой и захлопала на старушку ресницами. Румянец на её щеках набрал ещё пунцового цвета, она нагнулась, прихватила из-под ног снега и протёрла горящее лицо.  
- Что вы сказали?
Тут свистнула с Воскресенского холма позёмка, обсыпав с елок невесомый, истонченный морозом иней.
Но повторять сказанное Елизавета Николаевна не стала.
- Вы тут про благодарность говорили. Это вещь прекрасная, но толку от неё немного в жизни встречается. А у нас с вами есть вполне определенный интерес. Я этому Филофею, за его цирковое представление, двадцать пять рублей заплатила. Он пятьдесят поначалу просил, но со мной особо не поскволыжничаешь. Я-то его подлинную цену знаю. Так что с вас, уважаемая, четвертной билет. Вот у меня и расписка от этого пройдохи.
Она вынула руку из муфты и протянула Варваре Михайловне четвертушку почтовой бумаги.
- Так кто же он, Филофей этот? 
- Зовут его Степан Недосып, актёр всех погорелых театров, от Полтавы до Чернигова. Сценический псевдоним Артур Партитуров. Вот только по причине запойного характера на сцене его редко можно увидеть. Но талантлив, как бес. Впрочем, ну его совсем. 
Елизавета Николаевна отстегнула в муфте следующий потайной карманчик.
- А вот и колечко жениха нашего, получите. Только у меня к вам условие. Вы уж не отдавайте его сыну, пока он курса в университете не кончит. Он симпатичный мальчик, и Тасю любит, но …  Да вы сами всё лучше меня знаете. А как благословлять молодых соберётесь, так кольцо и вернёте. 
- Так как я объясню, откуда оно свалилось? – Варвара Михайловна покрутила кольцо в руках и улыбнулась, когда синий сапфировый лучик подмигнул ей.
- Скажите, что ангел-хранитель приберёг. 
- Он в ангелов не верит.
- Жизнь заставит.

Улья Нова

Кошачий марш

	- 1 -
	На следующий день была суббота и Андра решила больше не ждать. Она признала безграничный обрыв линии, бессмысленность своего нескончаемого монолога. Чтобы совсем не расстраиваться, больше не уточняла ощущения и отправилась в привокзальный торговый центр, в салон связи. 

	Андра давно собиралась зайти туда, расспросить о тарифах, выбрать какой-нибудь совсем дешевый, с минимальным лимитом минут. Она давно собиралась, но это означало бы окончательно сдаться. В октябре она почти решилась, даже накинула пальто, завернулась в шаль, но у двери передумала, никуда не пошла. И потом еще несколько раз в самый последний момент откладывала, тянула время, даже после того дня на берегу моря, когда почувствовала: кажется, все значительно хуже, чем можно предположить. 

	После исчезновения брата никто ей не звонил просто так, без причины. По вечерам, как всегда, как раньше, дергали заболевшие ученики с просьбами перенести занятие. Хуже всего – теперь никто не звонил в самый неподходящий момент, например, когда Андра покупала проездной в трамвае, когда она пыталась открыть входную дверь с заедающим нижним замком или расплачивалась за овощи, подгоняемая очередью запоздалых служащих и напирающих со своими тележками вялых вечерних старух. 

	С того дня, как брат пропал, закончились их скоропостижные ссоры по телефону, в самый пик усталости, когда Андра обреченно возвращалась домой после уроков. До исчезновения брат звонил почти каждый вечер, заставая ее отчаянно марширующей в потемках, осыпал дротиками колкостей, перечил и перчил прямо в рану, края которой от усталости начинали кровоточить. Оттуда, из своей непрозрачной и непонятной жизни, брат каким-то образом разведывал подробности ее существования. И даже как-то узнал или почувствовал недавнее расставание с Н, которое Андра старательно скрывала от кого бы то ни было. Но брат лезвием произносил: «разбежались», а потом безжалостно подшучивал над ее монашеским, добровольно избранным одиночеством этой весной. 

	Теряя терпение, Андра бестактно напоминала ему: как раз в это время, два года назад, ты лечился в наркологической клинике. Они беззлобно переругивались, потом Андра окончательно теряла опору, чувствовала безграничную слабость. От беспомощности ее трясло, от злости она срывалась на крик, чеканила в трубку оборонительные колкости, это был гашиш, о котором она точно знала, и кокаин, о котором она только догадывалась. Хрупкий камешек попадал под каблук ее сапога, оглашая пустые переулки раскатистым хрустом множества осколков и песчинок. Тогда она совсем теряла самообладание, сбрасывала звонок. И некоторое время маршировала, задыхаясь от злости, от обиды, от скомканного кровавого платочка, заткнувшего ей горло так, что невозможно было вдохнуть без слез. 

	Самое невыносимое: его звонки примирения тоже теперь превратились в промозглую и колышущуюся тишину дворов. Отдышавшись, очухавшись, сочтя, что наговорил лишнего и переиграл в жестокость, брат перезванивал через десять минут с добродушным бесхитростным извинением. Но больнее всего, невозможно больнее были теперь его невозмутимые звонки по какому-нибудь мелкому поводу, выдуманному предлогу, как будто ничего особенного не случилось – так он всегда делал, не желая признать вину, но и не в состоянии ждать до завтра, когда внутри растекается аконитовая синь раздора. Потому что жгучий яд любой их ссоры с детства разъедал сквозную дыру в его груди. Она-то могла справиться, умела переносить эти размолвки: день, два, а то и вовсе неделю. Она-то могла ждать, когда брат первый сломается, сдастся и прибежит мириться. Или перезвонит. Засыпая во время ссор с ним, Андра всегда чувствовала, как сердце плывет в ледяной аконитовой воде, горчащем, всесильном, но все же не смертельном для нее яде. 

	Теперь она возвращалась с уроков в темноте затихших улиц, среди тусклого фонарного света, истязавшего нутро нескончаемым и упрямым ожиданием. Каждый вечер ей казалось, что именно сегодня он неожиданно позвонит: откуда-то, куда он сбежал, из западни, в которую он угодил, из норы, где он скрывается, из тюрьмы, куда его упекли, с необитаемого острова, с того света, из кромешного мрака небытия. И каждый вечер его звонок алчно проглатывала синь проулков, пронизанная запахами таившихся за мусорными баками кошек, мокрого песка и крахмальной отдушки секонд-хендов. 

	Несколько дней назад, возвращаясь из бара поздним вечером, Андра насквозь промерзла в тоненьком свитере, в негреющем бумажном плаще. Слиток льда плавал у неё в груди, разливаясь по рукам и ногам холодом нарастающей невозможности, от которой больше ничем было оборониться. Все отговорки, все маленькие фиктивные обнадеженности, весь кроткий и жизнерадостный самообман к этому времени был исчерпан. Почти не могла дышать от скомканного платка с кровью, забившего ей горло. Хотелось крикнуть в глубину молчаливых дворов, выхаркать сгустки отчаянья, вцепиться себе в волосы, реветь на ходу в голос, как ревела та женщина в черном, возле почтового отделения. После исчезновения брата, Андра не раз мечтала пройти так по городу: рыдать как поверженная и умирающая фурия, потом вытащить чертов молчащий телефон из сумочки и со всей силы жахнуть об асфальт, чтобы появилось хоть какое-то объяснение, почему брат не звонит, почему он не звонит каждый вечер почти два года. Но она, конечно, как всегда сдержалась, потопила всю свою ревущую черноту внутри. Не кричала, не рвала волосы. Как всегда возвращалась домой медлительной и усталой учительницей и дрожала от холода. 

	Ночью потеплело, к утру лужи высохли, нагрянуло буйное солнце, а вместе с ним в город ворвался ветер скорой весны. Именно в это утро Андра затихла, сжалась, сдалась и пошла в салон связи. Вырвалась из подъезда, будто из западни, в которой она провела целую вечность роящуюся неопределенностью. Шагала по бледной утренней улице и, чтобы отвлечься, заглядывала сквозь арки во дворы, выхватывая на ходу затаившиеся там гаражи, мусорные баки, брошенные матрацы и старые отжившие кресла. Все казалось пустым, обесточенным, лишенным подкладки. Утончившаяся суть мира, скрывающего утрату. В одном дворе мельком заметила котов, дымчатого и черного. По случаю потепления они неторопливо выбрались из зимних укрытий и теперь сидели в мятых и пыльных шубах, понуро озираясь по сторонам. 

	- 2 -
	Старуха, которая всегда оставляет у главной клумбы бульвара миску c водой, самая настоящая ведьма с гнездом фиолетовых волос, отуманено глядящая внутрь себя, при встрече всегда что-нибудь говорила, перекатывая во рту серую кашу слов. И Андра всегда делала вид, что слушает, это была ее особая дань уважения к душевной боли, иногда она просто не находила сил, не решалась прервать и поскорее распрощаться с пожилым человеком, блуждающим в вечном тумане ранней весны. Недавно старуха поведала ей: представляешь, каждую субботу коты просыпаются в подворотнях, под лавочками бульвара, на подвальных ступеньках, в подсобке музея изящных искусств, в этом нет ничего удивительного, но их обязательно надо поить. Потому что однажды, в одно особенное утро некоторые коты просыпаются назад, оказываются снова людьми. Теми, кем они были до того, как пропали без вести в сырых подъездах, до черных осколков прошлого, впившихся трамвайной занозой в ладони, до эпидемии весеннего безразличия, до преднамеренного зимнего забытья. С этого момента Андра слушала, приблизив лицо к белесому рту старухи, чтобы не пропустить ни словечка. Как только разговор пошел о пропавших без вести, Андра задрожала от ледовитого, всепоглощающего нетерпения, так ей хотелось хоть что-нибудь узнать или чем-нибудь обнадежиться. Ведь, когда надежды кончаются, когда ожидание истощается, начинаешь смотреть под ноги на серый асфальт или вслушиваться в выкрики сумасшедшего дворника, все еще не желая, никогда не желая признать окончательную невозможность. И Андра самозабвенно кивала, поддакивая рассказу, будто намереваясь движениями своей растрепанной головы подбодрить повествованию о том, что во всем всегда виноват кошачий дождь, в котором отдельные прохожие случайно оказались, были застигнуты врасплох, промокли до нитки. Не вооруженные зонтами или хотя бы целлофановыми дождевиками, они были вынуждены унизительно спешить сквозь стену воды, растворяясь в гроздьях брызг от проносящихся мимо машин. Некоторые, так скажем, счастливчики, всегда оказываются сильнее любой легенды, любого заколдованного дождя. Такая уж у этих людей природа: идти своим путем, всегда выходить сухими из воды. Но с теми, кто послабее, потом все же случается кошачье безвременье, зачарованное существование во дворах, среди припаркованных у подъездов машин. Ежедневное выкликание еды возле лестницы подвала, ловля воробьев вокруг мусорных баков, солнечные ванны на козырьке лавки овощей и вечерние драки с воплями – на платой автостоянке. 
	Поэтому дворовых котов обязательно нужно поить, бормотала старуха, хорошо поить, чтобы в миске всегда была чистая вода, ведь в один особенный день некоторые из них обязательно проснутся назад. Не теми, кем они пропали, и уж конечно не в том настроении, в котором они сгинули. Они проснутся мутными безымянными забулдыгами, они очнутся потерявшими память пьяницами с распухшими лицами, до неузнаваемости обветшалыми беззубыми бродягами, продрогшими и испуганными нищими с нехорошо бегающими глазами. Так обычно бывает. Радоваться надо, что хоть так иногда случается. Снова очнувшись в мороси и потемках раннего утра, в одиночестве, в неопределенном времени, в топком колдовском мороке, вернувшийся человек вяло озирается по сторонам, изо всех сил пытается сообразить, что такое с ним происходит. А соображает он плохо, потому что отвык думать. Он еще не понял, что ему сейчас очень нужно спешить, он еще не догадался: с этого момента времени у него в обрез, всего-то часа два. 

	- 3 -
	Андра кивает-кивает, будто вымаливая, вытягивая наружу подробности. Она очень боится, что старуха умолкнет в самый неподходящий момент, утаив что-нибудь самое главное. Гнусавый голосок летит над осыпанной дождем аллеей бульвара. А проснувшийся стоит где-то посреди улицы, внимательно вглядываясь в тусклое утро. Пошатывается на непривычно ватных ногах, поеживается в заношенном пиджаке, в огромной, оледененной за зиму куртке. Опустошенный, забывший свое имя, он с удивлением и недоверием смотрит по сторонам и чуть втягивает голову в плечи, когда мимо свистят и хлюпают машины. Почему-то кажется, что каждая из них на самом деле норовит его задеть, сбить с ног, вырвать из этой утренней улицы. Но минут через десять, которые тянутся облачной вечностью, он все-таки находит силы качнуться вперед, находит упрямство качнуться еще раз. И бездумно направляется куда-то по тротуару, наудачу пересекает дворы и переулки. Шлепает по клумбе парка, на которой еще ежатся клочки серого снега, похожие на обрывки кружев. Пошатывается по освеженной ночным дождем улочке с редкими утренними прохожими, которые все еще дрожат в горчащем кофеиновом полусне. Все улицы города лучами летят к вокзалу. Там, в привокзальном торговом центре, в салоне связи таится маленький угловой магазинчик наушников и чехлов. Андра тоже спешит туда, заглядывая в арки домов, высматривая старинные автомобили, припаркованные в проулках. И порывисто глотает колкий воздух раннего утра, обволакивающий ей горло лидокаиновым холодом. 

	Неторопливые пассажиры c неповоротливыми чемоданами высматривают переход к платформам, щурятся на табло расписания. Доверившись неслышному зову, тоненькому призывному пению, бродяги из разных закоулков города сбредаются на вокзал. Запыхавшиеся, небритые, посеревшие от голода и испуга, шаркают огромными стоптанными ботинками. Со смешками и зловещими ухмылками пыхтят мимо сияющих отделов торгового центра. Вылавливают из воздуха промерзшими пальцами невидимых мух, отмахиваются шершавыми ладонями от несуществующей стаи стрижей, которая атакует их и бьет крыльями усыпанные оспой щеки. И постепенно, вслепую, поддавшись животному чувству пространства, безошибочно ориентируясь по запахам и звукам,  бродяги движутся сквозь здание вокзала наугад, куда уж придется. Озираясь по сторонам, заметив, узнав, окликнув друг друга издали, они сходятся и потом некоторое время толпятся серой, дурно пахнущей сворой возле конторки салона связи с рекламой молодежного тарифа. Новенький травянисто-зеленый, ягодно-красный, небесно-синий пластик – у кого-то ведь вся жизнь впереди. Именно для них дизайнерское обещание завтра, свежий приморский воздух, родниковый глоток. Кое-как осмелев вблизи чужого незнакомого будущего, бродяги наперебой мычат друг другу клочки приветствий, пытаются проскулить подобие жалоб. Толпятся, смутно предчувствуя, что пришли сюда не просто так. У каждого из них в кармане затхлой куртки, заношенного дырявого пиджака или штопанного подгнивающего плаща завалялся мобильный. Громоздкая трубка с антенной и крошечным экраном, обмотанная изолентой. Невесомая оранжевая игрушка, перетянутая лейкопластырем. Тяжеловатый кусок пластика и спрессованных микросхем. Батарея телефона выдохлась, почти не держит заряд, значок в углу тусклого экрана мигает, что осталось одно деление, этого хватит от силы на десять минут, потом прозвучит музыка-тамагучи, телефон в мгновение вспыхнет, а потом погаснет маленькой обратимой смертью, и единственный шанс будет упущен. Но сейчас, пока заряд еще теплится в батарее, пока шанс еще существует, нужно срочно вспомнить. Выловить из морока, летающих туда-сюда мух, бьющихся вокруг и царапающих щеки крыльями невидимых стрижей рассыпанные тут и там буквы инструкции. Как-нибудь соединить в новом порядке вокзальные выкрики, мерцающие надписи на автобусной станции, скрип тележки носильщика, гомон и топот встречающих, гудок отъезжающего товарняка. Собрать инструкцию из склеенных наскоро газетных вырезок. Руки дрожат, в спешке кружится голова, уезжает из-под ног кафель, будто все это уже в поезде дальнего следования, следующего от вокзала в синюю даль никогда. Будто поезд уже катится от платформы куда-нибудь в завтра. И все мельтешит-мельтешит, рассыпается, норовит уехать и ускакать, застилая глаза от слез и от спешки. 

	Прежде всего отдышаться. И вытереть рукавом уголок рта, откуда стекает струйка слюны. Нащупать трубку в кармане. Вытащить эту дребедень с антенной, заклеенную наискось изолентой. Что она такое и зачем. Только быстрее, надо быстрее сообразить, как эта дура включается. В панике руки дрожат, но не уронить, держать крепко, прямо перед лицом, чувствуя затхлый запах подвала и тины. Кнопка со стершимся значком, потому что на нее чаще всего нажимали. Придавить ее как таракана или клопа. И, пока играет музыка-тамагочи, а экран расцветает зеленоватым огоньком одинокой фары, елочной лампочкой, светом далекой луны, срочно вспомнить свой номер. Попытаться узнать, есть ли на счету деньги. И найти деньги, где-нибудь достать чертовы деньги, прямо здесь, на вокзале. Выклянчить у прохожих, выпросить у пробегающих хотя бы монетку. Дотащить чей-нибудь чемодан от камеры хранения до платформы. Или присоседиться  возле кассы круглосуточного магазина, протянув руку, чтобы туда положили сдачу, несколько невесомых медных мелочных монет. Которые как листочки брусники. Которые так ничтожны и беспомощны поменять что-либо в жизни в любой другой день, но только не сегодня. Хватит ли этих монет на звонок, хотя бы на пару слов. Так или иначе, нужно вспомнить инструкцию, сейчас же, в салоне связи. Найти монетку. Протянуть ее модному идиоту, отутюженному парню с бородой и косой челкой, которую он привычным движением без конца смахивает с левого глаза. Угадать, успеть, пока не кончился заряд, как же обычно платят за телефон. Не рассеяться, не потерять нить, не заблудиться в мороке, погнавшись за невидимой мухой, не отправиться вместе с другими бродягами бездумным стадом в привокзальный супермаркет – за пивом. Все же собраться, вспомнить и позвонить. 

	Этот номер всегда есть в трубке. Один единственный номер, он забит в телефонную книгу под именем «Дом». Не сбиться, не расплакаться, ничего не перепутать. Все же успеть сделать звонок, а потом терпеливо выслушать долгие утомительные гудки, целую вечность буравящих ухо дрелью жабьих гудков и треска линии. И в конце этой пытки, в конце тягостного испытания, в конце узкого коридора между вчера и сегодня прошептать, промямлить «Алло», кому уж повезет, кто уж возьмёт трубку, их не обязательно помнить всех и совсем не обязательно узнавать голоса. Вслед за этим нужно совершить главное: собрать себя заново из клочков и обрывков, собрать себя как попало из пыли, булавок, фантиков и песка и громко, на весь салон связи, на весь торговый центр, на весь мир выкрикнуть в трубку: «Это я! Я здесь, на вокзале, у центрального входа. Приезжай скорее, я жду тебя! Забери меня отсюда скорее, пожалуйста! Увези меня домой. Я так устал! У меня нет сил ждать, но я постараюсь. Приезжай, приезжай, приезжай –скорее». 

	Дальше с этим старым телефоном можно делать все, что угодно. Разжать пальцы и уронить на мраморный пол или бросить его со всей сил, чтобы трубка разбилась и разлетелась на множество мелких пластмассовых паззлов, заставив вздрогнуть и даже слегка озадачив отутюженного бородатого идиота из салона связи. А еще можно тихонько выронить трубку в урну возле магазинчика бижутерии. Или подкрасться и незаметно положить опустевшую, теперь уже совершенно бессмысленную трубку возле экрана с информацией. А потом скорее бежать к центральному входу. Бежать наугад, скорее, сталкиваясь со встречными пассажирами, налетая на ждущих прибытия поезда, лавируя среди тележек, парня с самокатом, неторопливых старичков, девушки со спаниелем. Долго бежать, утонув, заблудившись в мягкой сутолоке, в потном мороке, в сумерках тел, пахнущих отдушкой парикмахерской, пеной для ванн, воском для укладки волос. Встать там возле стеклянных дверей центрального входа. Ждать на ветру, под дождем, как уж повезет. Ждать, вглядываясь до бесконечности в привокзальную площадь с ее такси, рекламными щитами, уборщицей, тремя ларьками вдали. Чуть щуриться от этого дрожащего света, который течет из мутного низкого неба, попеременно с капельками дождя и случайными мелкими градинами. Вглядываться и ждать,  когда же она прибежит сюда, к центральному входу или к центральному выходу, когда же она все-таки сумеют узнать, несмотря на все эти годы, несмотря на растянутый пиджак, похожий на оболочку умершего жука. Прибежит, сумеет узнать, не постесняется подойти, несмотря ни на что обнимет и завернет во что-нибудь шерстяное. Завернет, обнимет, поведет через площадь, помашет рукой такси и увезет наконец домой: жить по-человечески дальше, в своей семье, в своих стенах, с теми, кто дотянул до этого дня. С кем уж повезет. Лишь бы она только взяла трубку, лишь бы она сегодня зарядила мобильный, лишь бы она расслышала и не пропустила звонок. 

	- 4 -
	Андра бежит к вокзалу, задыхаясь, от усталости второй раз подворачивает ногу. Но не останавливается, лишь переходит на шаг. Начинает дрожать на холоде раннего утра, и думает о том, как же легко сбиться в этом кошачьем возвращении. Как легко не догадаться вовремя или что-нибудь нечаянно перепутать. Например, в самом начале – заблудиться в парке, заплутать в переулках, запутаться среди дворов и мусорных баков. Или не вспомнить, зачем нужна эта чертова старая трубка в прохудившемся кармане плаща. Или, например, уже на вокзале никто из бегущих к платформам не сжалится, не подаст монетку. Батарея телефона разрядится раньше, в самый неподходящий момент. Но это случайности, которые по плечу, вполне преодолимы. Это мелочи, их можно победить и обмануть, если только сумеешь разогнать морок, распугать невидимых мух и несуществующих стрижей. А вот если на звонок никто не ответит, если в это время все уже разошлись и никого, ни одного человека нет дома. Или тот, кому звонишь, сегодня не зарядил телефон. Или она снова забыла айфон в бардачке машины. Вот это и есть настоящее невезение, непредвиденное стечение обстоятельств, в котором никто не виноват. Но и в этом безжалостном случае единственный шанс вернуться тоже будет упущен и уже ничего поделать будет нельзя. Ничего и никогда. 

	Пересекая привокзальную площадь сбивчивым шагом, Андра думает о тех, кто так и не вспомнил свой номер, кто замешкался и не угадал способ добыть монетку, не справился с трубкой, кто по множеству недогадок не сумел дозвониться домой, не дождался ответа, не был найден. Ближе к вечеру, пошатываясь по синеющей улице, такой вот, никем не встреченный бродяга, двинется назад, медленно и неохотно пустится от вокзала по одной из улочек-лучей, разбегающихся в разные стороны к окраинам. Будет красться, от усталости и голода хватаясь за шершавые стены особняков и деревянные бока низких домов с запертыми ставнями, среди тусклых фонарей и редких мутных фар, чей свет перемешан с дождем. Растрепанный и поседевший за день, не найденный никем затеряется в сумраке пронизанного колючим ветром города, над которым небо трясет свою шаль и кое-где даже мерцают слюдяные снежинки. Наугад в потемках отыщет третью от клумбы скамейку парка, вернется на ступеньки музея изящных искусств, забьется в закуток двора, спрячется за мусорным баком. Кое-как, сжавшись, залезет в свое обычное, укромное место, за гаражом. Утрет нос рукавом, зевнет в ладонь, всмотрится в темноту двора. Сожмется под мелким вечерним дождем. Закутается от ночи под серым потрепанным капюшоном. Свернется в клубок, прижав колени к груди. А на следующее утро проснется как раньше, серым котом с пепельными полосками на лапах. Долго будет болеть-болеть, отлеживаться за мусорным баком. Долго будет постанывать и сопеть. А потом еще несколько дней будет изредка выбираться во двор и сидеть неподвижно, с растерянным и сонным видом озираясь по сторонам. Но с тех пор шанса уже не будет. И вернуться домой никогда не получится. И безумная старуха на бульваре, как гнусавая грустная птица причитала и плакала: вот поэтому они так редко возвращаются. Мало кто из пропавших без вести, исчезнувших надолго из дому, неожиданно звонит и появляется назад. Но даже отчаянно кивая, Андра все равно не сумела узнать подробности редких историй возвращения. Ничего не сумела вытянуть ни своей жареной, жалкой улыбкой, ни своим жаберным, жалобным бормотанием. Старая ведьма, будто шерстяную нитку, оборвала рассказ, отвернулась от Андры и заглянула узенькими отуманенными глазенками куда-то вдаль бульвара. И тогда оставалось только спешить, скорее бежать через площадь, до головокружения всматриваясь в какую-то невзрачную фигуру, как будто кто-то маячит в стороне от дверей вокзала. 

	- 5 -
	Кажется, там и правда кто-то стоит под дождем, да, там действительно кто-то есть, в серой замызганной крутке, возле центрального входа. Да, возле бетонной клумбы, кто-то переминается с ноги на ногу в чавкающих сыростью ботинках. Лужи, сквозь раздумья Андры проступают лужи, они раскиданы по всей площади. И еще голуби, вдруг, возникают среди развернувшегося во всю ширь пустого пространства. Но Андре не до них, она до головокружения всматривается в серое пятно растянутой куртки, из-за которой бродяга похож на оторопелое пугало. Через секунду сердце сжимается от жалости, ведь этот напуганный человек вдруг напоминает ей ребенка, на которого насильно напялили тяжкую умершую одежду стариков. 
	Андра все же останавливается, еще не кивнув, не улыбнувшись, не сделав двух-трех последних шагов навстречу. На некотором расстоянии она все еще пытается как следует высмотреть, различить, выудить в расплывшемся небритом лице знакомые с детства очертания, хоть намек, хоть линию окончательного узнавания, морщинку-ниточку, за которую можно будет осторожно потянуть, чтобы сверить сначала ощущения, потом одно за другим прочувствовать заново проблески, привкус, отзвук сгустков прошлого. И тогда уж точно поверить, убедиться, обрести его снова. 
	
	Мутный одичалый человек, весь состоящий из серого трепета и испуга, недоверчиво жмется к стене вокзала. Дергается от выкриков площади, пятится от дверей, когда оттуда вырываются люди или когда кто-нибудь несется к поездам со своими сумками и детьми. Бродяга тоже искоса, урывками разглядывает Андру: пугливо, нерешительно, очень осторожно. Все время норовит отвести глаза, избегая прямого взгляда, вслед за которым возникнет необходимость слов. Чтобы чуть-чуть отдышаться и сосредоочиться, Андра закуривает. Сквозь дым она ловит узкие убегающие глазенки, потонувшие среди незнакомых заплывших век, распухших отмороженных щек, беспорядочных глубоких морщин. Зеленые усмехающиеся глазенки, она отличит их во сне и наяву от миллиона других. Лесной орех, во время задумчивого молчания. Плавящееся золото, искрящий янтарь в минуты, когда он счастлив. Бурлящие лавой омуты недовольства. И, наконец, вспышки адской сгустившейся ночи, почерневшие от гнева, которые она в тайне так любит, ведь она с детства так любит иногда злить его и доводить до бешенства. Чтобы у брата снова появился повод мириться первым. Сейчас Андра на мгновение поймала и узнала этот мутный, растерянный взгляд. Медленно выдыхая в небо дым, она молчит. Она ласково, беспомощно, очень осторожно заглядывает в это распадающееся, размытое, изглоданное временем лицо. Почему-то именно сейчас ей вспоминается шаткий мосток, все еще чуть скользкий после дождя. Прикрытый деревянным люком родник на том берегу, неказистая земляная лесенка, ведущая на мохнатый пригорок, к бревенчатой избушке лесника, утонувшей среди елей и сосен перелеска. Мелкие осыпающиеся после ночного дождя капельки прибрежных черемух и ветел. Этот хрустальный, вторичный дождь леденящий то шею, то щеку. И то движение, немного мальчишеское и мужское, когда брат забрасывает удочку в размытый после грозы ручей. И в лицо вторгается целый клубок речных запахов: жирного ила, ряски и кувшинок, гнили, чешуи, уходящих в воду древесных корней. И множество размокших черных веток таятся вдоль берега, за которые постоянно цепляется леска, каждый раз угрожая оборваться, нарушив рыбалку неприятной возней и сожалением из-за неудачи. Она вспоминает золотое и янтарное сияние глаз брата, в тени листвы, с которой осыпаются мелкие ледяные капельки. И его тихое добродушное «ш-ш-ш», когда она все же пытается рассказать подслушанное от бабушки – о «больном мальчике», сыне лесника, который иногда поет здесь, на мостке, по ночам. Точнее не поет, а все время громко и заунывно мычит, раскачиваясь на шатких бревнах, пытаясь выломать жердяной поручень, мычит и воет, а потом мочится фонтаном в реку или прямо в родник, если никого не случилось поблизости. Почти каждую ночь, над лесом и колокольчиковым лугом, над львиным зевом, ромашками и подорожником тропинки слышится его тягостное жалобное мычание.  И брат снова говорит «ш-ш-ш», чтобы она примолкла. И внимательно, чуть сдвинув брови, наблюдает кособокий белый поплавок, кое-как вырезанный из пенопласта чуть ржавым перочинным ножиком. И поплавок приплясывает над черной масляной гладью, сверкающей мешаниной расплавленных солнечных бликов, листвы и неба. И тогда Андра точно, окончательно узнает золотисто-зеленые, ждущие, чуть испуганные глаза на отекшем небритом лице бродяги. С этого момента у нее больше нет сомнений, кинув окурок в бетонную клумбу, она делает шаг ему навстречу. 

	После этого все происходит бездумным и решительным вихрем действий, совершаемых без сомнения. Она обнимает диковатого и чуть дрожащего от холода. Он инстинктивно отстраняется, все время пугливо пытается увернуться и еще сильнее прижимается к стене. Но Андра уже знает наверняка, она держит его исцарапанное, оплавленное лицо в ладонях, чувствуя пальцами наждак щетины и кочки-оспины щек. И вот уже участливая женщина из соседнего кафе бегом, прыжками через лужи, передает ей растянутый плюшевый плед. И тогда Андра поскорее заворачивает, закутывает его плечи и шею, словно пряча от всего случившегося, от этих двух долгих лет исчезновения и молчания. Она осторожно, очень бережно обнимает его и медленно увлекает за собой, и незаметно уводит от вокзала. И они уже сбивчиво, шатко, не попадая в ногу, шагают через огромную привокзальную площадь, которая как будто разрастается в десятки раз, становится необъятным минным полем, простирается в бесконечность взлетно-посадочной полосой, а еще напоминает огромную пограничную территорию, серое нейтральное пространство на пути к стоянке, где рядком ждут своих пассажиров разноцветные, чуть обшарпанные такси. И вот они уже на заднем сидении усталого, подтрепанного Фольксвагена. Который медленно выруливает, до головокружения кружится в синеве и дымке, среди бегущей  по пешеходному переходу толпы, капелек дождя, мутных витрин, гудков, бегущей строки табло, зеленого человечка из светофора, трамвайных рельс, бульварных решеток. И Андра, преодолевая головокружение, пересиливая кровавый платочек душащих ее рыданий, пытается взять его за руку. И, хоть он по-прежнему недоверчиво и пугливо отстраняется, старается отодвинуться, Андра укутывает его посильнее в плед, как будто норовя поскорее отогреть, оживить и еще сильнее вернуть назад из этого затянувшегося кошачьего молчания и исчезновения. 

	Вспышки фар врываются в сумеречную духоту салона. Отблески капель, сползающих-змеящихся по лобовому стеклу. Шарканье шагов, смешки школьников возле парка. Музыка толчками, урывками летящая из окон кафе. Но звонок, неожиданной вспышкой обжигает Андру, и становится невозможно вдохнуть, но звонок, почему же не было звонка, ведь он не звонил ей, ведь та старуха на бульваре говорила, что сначала обязательно должен быть звонок, ведь сначала они всегда звонят, с надеждой выслушивая гудки в трубке и дожидаясь ответа. Андра пытается вдохнуть, на счетчике медленно переплавляются одна в другую алые цифры, но сейчас это ее успокаивает.  Чтобы отвлечься и ни о чем не догадываться, чтобы не подозревать и не прозревать, она снова чуть поправляет плед на его плечах, заглядывая поглубже в мутные, уже немного оживающие глаза. Такси поворачивает с привокзальной улицы-луча в узкие безлюдные переулки, потом мягко притормаживает на светофоре. Он как будто слегка свыкся и уже не дичится, не отодвигается от нее к окну. И тогда Андра одной обжигающей вспышкой вспоминает свое маленькое преступление, свое самовольное подростковое самовольство. В тот день, когда она вдруг упрямо выломала отверткой нижнюю дверцу секретера, произвела безжалостный обыск на секретной полке родителей, куда ей строго-настрого запрещалось заглядывать. А потом несколько часов все-таки читала без спросу, внимательно, въедливо, одно за другим, свернутые в пакете письма. Измятый, заломленный, пожелтелый ворох чужого прошлого. Черное ломкое кружево подчерка, такое хрупкое, будто бы тянущееся оттуда, где Андры еще не было, из провала, из предшествующей ее появлению пустоты, где ее не существовало и могло бы не случиться вовсе. А потом она пережила подобную сегодняшним, первую в жизни испепеляющую нутро вспышку и ожог, когда вычитала, онемела, перечитала снова и поняла, что ее мать все-таки сделала аборт после летних каникул перед третьим курсом. Девочка из рабочей семьи, ее мать так мечтала доучиться в консерватории, еще точно не представляя, посвятит ли себя композиции или все же продолжит обучение в аспирантуре по сольфеджио. Первая любовь ее матери, очкастый юноша-пианист весь тот год допоздна проводил в музыкальной библиотеке, пытаясь написать первую в жизни научную работу по биографии Рихарда Вагнера. После летних каникул в Клайпеде они совместно решили, что пока еще рано, надо еще доучиться, надо еще все решить без спешки с распределением. После этого мать прервала беременность. Андра родилась намного позже, почти через десять лет, когда все распределения и всякие «надо» и любые выборы будущего были уже позади. И впереди тянулось только настоящее семьи музыкантов, вынужденных давать частные уроки фортепиано и сольфеджио. И у Андры никогда не было брата, ни старшего, ни младшего, хотя она так мечтала о брате. Но родители заранее избавились от него, чтобы доучиться, чтобы не прерывать студенчество, чтобы спокойно пройти распределение, чтобы определиться в дальнейшем направлении исследований биографии Рихарда Вагнера, чтобы совместно планировать свое общее будущее. 

	Такси плавно сворачивает на ее улицу и бесшумно движется мимо сквера с площадкой для тренировки собак. С медленным шепотом шин скользит мимо арок, там в глубине как всегда мелькают дворы, мусорные баки, ржавые бока гаражей, выброшенные матрацы и кресла, за которыми таятся никем не встреченные, укрывшиеся от дождя коты-дворняжки. А тот «больной» мальчик, сын лесника, который каждое лето выл и мычал по ночам на мостке над ручьем, однажды все-таки не вернулся домой. Его потом целую неделю искали, ходили и звали, выкрикивали по всему поселку – сначала лесник с женой и маленькой дочкой, потом рыболовы и грибники аукали вокруг ручья, в лесу и в поселках. Ушел в лес, заблудился, не сумел найти дорогу назад тот больной мальчик, его потом все лето и еще осенью долго и упрямо высматривали в оврагах и по берегам ручья. По ночам над лесом и лугом с тех пор висела белая луна и дырой синела пустая бездушная тишь. Но мальчика так и не нашли, сын лесника пропал без следа. Говорили, что он утонул выше по течению, где ручей становится широкой и довольно глубокой рекой. Говорили, что он мог заблудиться в лесу, упал овраг, стал добычей волков. Но все это были слова и всхлипы, тело так никогда не нашли, никаких следов не было. И тогда Андра очень медленно пододвигается чуть ближе к испуганному бродяге. И очень осторожно обнимает его, кем бы он ни был. Поправляет плед, гладит по щетинистой щеке. Кладет голову ему на плечо. Закрывает глаза. И машина везет их домой по синеющим сумеркам города.

Шамрай Владислав

МУЗЕЙ

   Старик просыпался очень рано. Только-только взошло солнце. В первых лучах окрестные дома напоминали ему огромных допотопных черепах, чьи движения были внезапно остановлены смертельным течением времени. Их панцири отливали цементной серостью и, если долго смотреть, можно увидеть их ползущие шаги. По метру в каждое солнцестояние. Потратив миллионы километров киноплёнки, в убыстренном воспроизведении можно доказать это передвижение. Но так ли это важно? Воздух потихоньку нагревался, теряя свою прозрачность. Со всех сторон начали сливаться звуки. Сначала робкий лай собак, потом колокольчики трамваев. Каблуки по брусчатке. Газетные зазывалы. Люди каждое утро растекаются по венам города, заставляя его дышать и жить.
   Он перевернулся на кровати, опять ощутив ноющую боль в ноге. Вернее, в том месте, которое было ногой много лет назад. Культя с синими полосами шрамов. Он с трудом натянул аккуратно сложенные на тумбочке у кровати брюки и, опираясь на костыль, умылся, зачесал назад остатки седых волос, подошёл к окну. Утреннее небо давало ощущение бесконечности жизни. Синева меняла оттенки, и в этом водовороте, на самом краю течения, преодолевая гравитацию, двигалась едва различимая тень маленького биплана. Он летал каждое утро, чертя иероглифы в бумажном воздухе. Старик вздохнул. Ему хотелось сесть в этот маленький самолёт, выжать до скрипа все педали и рычаги, и лететь вертикально вверх до тех пор, пока притяжение Земли не сравняется с рвущейся в зенит силой ротативного мотора. Именно тогда, в ту секунду, когда биплан замрёт, неспособный лететь дальше, но и не падающий, дрожащий от перенапряжения всеми своими фанерными лопастями – именно тогда можно ощутить настоящее желание жить. Желание, которого ему так не хватало.
   Он посмотрел на часы. Без четверти семь. Какой сегодня день? Он тщетно пытался вспомнить. Память очень подводила его в последнее время. Наверное, последствие старческого склероза. Или того хуже? Он точно знал, что зовут его Пауль. Но не смог вспомнить фамилии. «Ничего, – думал он улыбаясь. – До вечера вспомню». Приготовив овсянку на воде и гренки, он не спеша позавтракал. Еда не доставила удовольствия, а лишь немного притупила тошноту. Скоро на работу. Он был смотрителем музея, который находился за стенкой от его комнаты. Вернее, это маленькое жилое помещение и было частью музейного комплекса. «Пора будить Отто», – старик развернулся и посмотрел на небольшую кровать у дальней стены. Подковыляв к ней, он присел на небольшой стул и задумался. Сколько он себя помнил – Отто всегда жил с ним. Ребёнок-инвалид. Умственно отсталый с покрученными спазмом руками и ногами. Кто он? Его внук? Да, точно, внук. А иначе и быть не может. Пауль любил его, как любят живое создание на необитаемом острове. Они словно срослись вместе, пустив корни в этой комнате. Отто почти не разговаривал. Только «дай», «стол», «привет». На вопрос, как его зовут, говорил: «Отто… Отто… Отто…». И так раз сто подряд, словно швейная машинка Зингера. А недавно вдруг во время еды взял и сказал: «дурак», что очень развеселило Пауля. Он, насколько хватало сил, заботился о нём. Кормил из ложечки, рассказывая истории о медведях, лисах, мячах и непослушных детях. Отто плевался, а он, не обращая внимания, совал ему в рот пюре из протёртых варёных овощей. Потом он стирал хозяйственным мылом все вещи, загаженные за день. Бывало, Отто орал как резаный, просто так, без причины. Его ничто не успокаивало, и надо было просто подождать. Может, полчаса, может, час. Тогда Пауль сидел и смотрел в окно. У Отто часто случались приступы судорог. В эти моменты старик просто придерживал его, чтобы не произошло травмы, а потом менял мокрую от пота и мочи одежду. На ночь он пристёгивал его к кровати специальными широкими ремнями, такие же ремни были и на креслах. Поскольку Отто двигался очень мало, приходилось подолгу делать ему массаж во избежание атрофии мышц. И так целый день, семь дней в неделю. Вечерами Пауль читал ему вслух книги. Их было мало в доме. В основном – тома по политехнике, географические атласы. Но Отто нравилась монотонность речи, и он быстро засыпал под первые главы учебника о металлах и сплавах. Пауль никогда не испытывал отвращения – это всё-таки родной человек, единственная живая душа в доме, исключая тараканов и пауков. Он любил его, как любят только старики. Словно в последний раз, эссенцией всех прошлых чувств. Он был постоянно с Отто, кроме трёх-четырёх часов в день, когда надо было идти открывать музей, принимать посетителей.
– Отто! Проснись, дорогой, – он прикоснулся к его лбу. Кожа была сухой и горячей. «Этого ещё не хватало, – озабоченно подумал Пауль. – Надо будет померить температуру. Неужели заболел?» Отто открыл глаза и заныл. Протяжно. По-щенячьи.
   Пауль принёс ковшик тёплой воды и, укутав Отто полотенцем, быстро умыл его. Отто визжал, слизывая текущие по губам капельки. Потом он посадил его за стол, пристегнув ремнями к креслу как пилота. На завтрак вареное яйцо и каша. Тёплый некрепкий чай, половину которого Отто выплюнул на скатерть. Закончив с приёмом пищи, Пауль придвинул кресло к окну и поставил на подоконник маленькую красную деревянную лошадку. Неизвестно почему, но Отто мог часами смотреть на неё не отрывая глаз. Пауль расстегнул ремни. Отто мог на четвереньках лазить по комнате. Какая-никакая, а всё-таки зарядка для мышц.
– Будь хорошим мальчиком, Отто. Дедушка скоро придёт.
Нужно было идти открывать музей. Он взял связку ключей и напоследок окинул взглядом комнату. Вроде, всё в порядке. Оставив полуоткрытой дверь, чтобы услышать, если с Отто что произойдёт, он вышел в коридор.
   
   Вход в музей был как раз напротив его комнаты. Деревянная выцветшая дверь с наклеенным на ней расписанием работы. Цифры совсем истёрлись. «Надо будет поменять», – подумал Пауль. Он несколько раз провернул ключ в замке. Дверь скрипнула, словно его тазобедренный сустав. Протиснувшись боком, он зашёл в пыльную и душную комнату. Собственно, одна комната и была всем музеем. Миллиарды пылинок хаотически перемешивались в узком диапазоне проникающих сквозь занавески лучей. Экспонаты были аккуратно развешаны на стенах в хронологическом порядке. В основном – фотографии и различные документы. Пауль открыл журнал посещений, заточил два карандаша и приготовился ждать посетителей. Надо было аккуратно записать фамилии каждого. Во всём нужен порядок. А пока никого не было, Пауль взял стакан чая в рыжем подстаканнике и, отхлёбывая, подковылял к первому экспонату. Свидетельство о рождении. Выдано в Лейпциге 14 июня 1913 года. ЭТОТ человек – Пауль фон Герике. «Тоже Пауль, – улыбнулся старик. – И год рождения как у меня. Это имя, наверное, пользовалось популярностью в то время». Хоть они были одногодки и родились в одном городе, Пауль совершенно не помнил ЭТОГО человека. Он вообще почти не помнил детство и юность. Смутные картинки, платье матери в цветах, похвала отца, когда он ему помогал в мастерской. Чёрный шоколад с корицей. Простуда и вкус лакричных палочек. В то же время фон Герике проявлял недюжинные способности в школе. Вот почётные грамоты, распоряжение директора школы о получении повышенного пособия за «проявленные стремления к знаниям». Особо ему удавались естественные науки. Лётные курсы. Вот он на фотографии в окружении своих друзей. Все в смешных пилотных шапочках и чёрных куртках. Он – четвёртый слева. Мамины светлые глаза. Как давно это было… Пауль тоже хорошо учился в школе. Отец говорил, что без образования трудно добиться карьеры, и потому его поступление в университет было логическим завершением прилежания и усилий. Он помнил то лето. Став студентом, он будто повзрослел на полжизни. Тишина кафедр, золото переплётов книг в библиотеке, огромные атласы. Мир был у его ног. Из детского волшебного он превратился в логический взрослый. Из цветного – в светлый. Вся семья гордилась им. Мать, которая не знала, куда его посадить за стол. Поцелуй отца и его слеза. Он ответит своим поцелуем и своей слезой год спустя, на его похоронах…
   Пауль переходил от экспоната к экспонату и, на удивление, всё больше вспоминал и о своей жизни. Воспоминания приходили хаотически, но в этой неразберихе всё чётче ощущался пульс. Пульс его прошлого.
   Его внимание привлекла маленькая фотография, сделанная переносной камерой. Худенькая девушка сидит за столом, опустив подбородок на ладошки, и смотрит в окно. Лицо прикрыто светлым локоном. Черты неразборчивы и неуловимы… Как у его Гертруды…
Гертруда. Он встретил её на втором курсе университета в Лейпциге. Тоненькая и стройная – она носила модную клетчатую юбку и говорила с лёгким баварским акцентом. У неё было совершенное лицо – настоящее золотое сечение. 1   :   1,618. Она сидела в амфитеатре аудитории на два ряда ниже, и он не мог отвести взгляд от светлых волос, собранных в аккуратный хвостик. Ни одного непослушного волоска. Потом их познакомили на студенческой вечеринке, и они до утра обсуждали Гейне. Пить пиво, учиться и любить одновременно – это дано только студентам. В молодости кажется, что любовь ниспослана свыше. Но ему просто нравился её запах, её линии и амплитуды изгибов. Ему хотелось прикоснуться к ней, а прикоснувшись – остаться навсегда. Любовь меняет физические свойства тел. Упругость губ нельзя определить соотношением массы и объёма, так и притяжение между людьми далеко не всегда зависит от массы взаимодействующих объектов. Влюблённые значительно сильнее искривляют пространство-время. И в этой сингулярности спрятана самая большая загадка человеческих отношений. Загадка их бессмертия.
   Он хотел от нее десять тысяч детей. Десять тысяч его кусочков и десять тысяч её. Они разобьются на осколки, и из этих осколков соберутся пазлы следующих поколений. Но они с ней никуда не денутся. Просто перемешаются в случайных совпадениях. И может быть, когда-то вновь появятся из хаоса и водоворота жизни, встретившись в той же аудитории естествознания Лейпцигского университета. Так думал он до того самого дня 4 декабря 1943 года, когда английская авиабомба отправила Гертруду на кладбище Зюдфридхоф, а его – в военный госпиталь. Он плохо помнил своё восстановление. Боль и морфий – от операции к операции. Сначала ступня, потом голень, потом бедро. Гангрена и нож хирурга шли по восходящей. Бывало, очнувшись, он видел, как исчезла ещё одна часть его тела, и с лукавством думал, что ещё он потеряет, когда на следующий раз откроет глаза. Впоследствии он не придёт к ней на могилу. Ему не захочется встречаться с ней в таком месте. Он совсем не вспоминал о ней все эти годы, словно и её отрезали той снежной зимой. Не вспоминал, потому что боялся потревожить её. Боялся вызвать из тех мест, где, может быть, она снова была счастлива.
    Пауль вздохнул. Посетителей не было. «Может, позже», – нога болела всё больше, заставляя думать только о ней. Пауль с силой потёр культю и посмотрел дальше. На совсем не заметном месте стояла серая брошюра издательства 1920 года. Это была работа Альфреда Гохе и Карла Биндинга «Призыв к уничтожению ничтожной жизни: её измерения и формы». Рядом стояло фото самого Гохе. Пауль вспомнил это лицо. Знаменитый психиатр и писатель. Один из основоположников расовой гигиены. Он читал несколько лекций у них на кафедре. Гохе считал, что психически больные люди не имеют права на существование, и их убийство – это полезный акт. Он утверждал, что идиоты – это лишь пустые оболочки, неспособные к формированию полноценной души и совершенно не нужные обществу ни в моральном, ни в материальном смысле. Душа может развиться и достигнуть своего «созревания» лишь в здоровом теле. «Настанет время, – говорил он. – И вы будете стесняться своего здоровья и успеха, глядя на ограниченного человека. Разве это справедливо? Настанет время, и вы заберёте у своих детей кусок хлеба и отдадите бездельнику и мерзавцу. Кто вы после этого? Сострадание – это заблуждение. Страдание больного человека можно сократить с помощью медицинского препарата. Такое ускорение смерти – это не убийство, а лишь рутинная медицинская процедура». Гохе призывал относиться к смерти как к естественному процессу. «Вы – врачи, – говорил он нам. – И у вас нет безусловной обязанности продлевать жизнь. Если того требуют обстоятельства – вы должны будете обеспечить смерть». Нельзя сказать, что среди студентов его идеи пользовались популярностью. Он был хорошим оратором и философом. Но не более того. Он ничего не делал, чтобы воплотить свои идеи в жизнь. Он никого не убил, никому не причинил вреда. Идеи евгеники в то время воспринимались больше – как теоретически иной взгляд на устройство общества, даже больше – как политическая уловка на этапе предвыборных гонок. Многие думали, что после прихода нацистов к власти все эти идеи быстро забудутся. Ведь нельзя заставить одинаково думать почти семьдесят миллионов человек. У них в университете с долей иронии относились к основанному в Берлине институту антропологии, генетики человека и евгеники имени кайзера Вильгельма. Но Германия возрождалась, и всё чаще появлялись мысли, что здоровье индивида значительно менее значимо, чем здоровье нации. Как велика разница между телом человека и телом нации? Но одно дело – слова, и совсем другое – воплощение. Одинакова ли ответственность призывающего к действию и исполняющего призыв? Наверное, да. Это был именно тот случай, когда теория ненависти, возникшая во времена республики, проросшая на унизительном для немцев Версальском мире, приобрела реальные очертания в эпоху диктатуры. Настало время, и призыв исполнили. Это был всего один человек. Канцлер Германии. Адольф Гитлер.
   В 1933 году был принят закон о профилактике рождения генетически нездорового потомства. В то время такие законы были во многих странах. Наряду со стерилизацией психически больных людей, он предусматривал кастрацию насильников и растлителей малолетних. Несмотря на его радикальность, население поддерживало этот закон. Начиная с 1937 года преступников и постоянных правонарушителей систематически направляли в концлагеря. За этим последовали приказы органам соцобеспечения арестовывать также бродяг, алкоголиков, тунеядцев. Разве это не правильно? Нация работала до седьмого пота, и всяческие паразиты не должны были ей мешать. Он помнил слова министра внутренних дел Гюта, что «наступит тот час, когда на всём свете не будет ни психически больных, ни слабоумных, ни в больницах, ни вне их. Как будет прекрасно жить в таком мире, в котором и всё остальное будет так же совершенно…».
Пауль удивлялся, как, проходя дальше и рассматривая экспонаты, он вспоминал и свою жизнь из тумана памяти. Он получил степень доктора психиатрии и стал работать в университетской клинике. Его специализацией была детская и судебная психиатрия. Он был ассистентом профессора Вернера Кателя, властного, но не слишком далёкого человека. Работы было много, и он даже написал несколько статей, пользовавшихся популярностью в узких научных кругах. Но скоро всё изменилось. Психиатрия стала таким же оружием, как и фугасные бомбы.
      Пауль всматривался в полустёртые фотографии. Вот собрание какой-то комиссии. ЭТОТ человек со строгим лицом сидит за секретарским столом. Посреди комнаты – стол. На нём лежит замотанный в смирительную рубашку человек. Судя по размерам тела, это ребенок. Лица не видно. Вокруг столпились люди в белых халатах. Сам Карл Брандт, личный доктор Гитлера, здесь. Зачем они собрались? И вдруг перед его глазами возникла фамилия. Кнауэр. Точно, Кнауэр! Это была известная история в Лейпциге. Семья Кнауэров обратилась лично к Гитлеру для разрешения умертвить их малолетнего сына, родившегося глубоким инвалидом. Их просьба была удовлетворена специальным разрешением. Это была первая эвтаназия. Первая! Дальше последовал указ Гитлера от 1 сентября 1939 года, который позволял умертвить ребёнка после постановки «правильного» диагноза, программа Т-4, комиссии по эвтаназии душевно больных и людей с физическими недостатками. Немецкая ассоциация детской и подростковой психиатрии приняла в Вене необходимость определять ценность жизни каждого ребёнка в соответствии с экономическими критериями. Жизнь или пять дойчмарок в день. Кто не соответствовал этим критериям – отправлялся на эвтаназию. Акушеры должны были сообщать обо всех случаях рождения детей с пороками развития. Умерщвления маскировались идеей избавления от боли и страданий. Именно умерщвления – самое правильное слово. Позже программы расширились на более старших детей и взрослых. Дальше пошли больные люди, инвалиды. Психиатры придумывали новые диагнозы, которые должны были соответствовать наказанию. Чего только стоило «хроническое нежелание работать». Производилось уничтожение всех, кто неспособен продуктивно работать, а не только лишённых рассудка. Сотни тысяч жертв! Газовые камеры. Диеты смерти. Лагеря ужасов: Берген-Белсен, Треблинка, Аушвиц-Биркенау, Белжец. Истоки холокоста. И всё это началось из одного беззащитного мальчика – Кнауэра. И ЭТОТ человек был там. Пусть и простым секретарём, но был…
  Пауль ни в коем случае не оправдывал программу Т-4. По его глубокому убеждению, можно было заменить эвтаназию различными формами изоляции – он не раз упоминал об этом в своих статьях и докладах. Но перед его глазами была история его соседей – Вернеров. Они имели дочь, глубочайшего инвалида. Она не могла говорить, почти не ходила. Только ела и испражнялась. Вернеры потратили полжизни на уход за ней, уйму денег – на консультацию лучших специалистов, санатории и реабилитационные программы. Она умерла, а они так и остались одинокими и несчастными стариками. Он помнил их беспомощность в последние годы. Они не могли приготовить себе еду и, в итоге, скончались от голода и невозможности себя обслужить в своём доме. Их нашли спустя месяц, выломав двери. Полицейский пристав говорил потом, что, войдя в комнату, словно побывал в аду. А что если бы их дочь попала под программу? Она погибла бы в стенах одного из множества заведений. Родители получили бы справку, что их ребёнок умер от какой-нибудь болезни. Это тяжело, но у них было бы время родить здоровых детей, дать им шанс на жизнь и встретить старость в доме, наполненном любящими голосами. Законы не позволяли насильно забрать ребёнка из семьи. Потому создавались фальшивые центры по уходу за детьми. Родители никогда не узнавали об истинных причинах смерти. Или просто не хотели знать? Как бы то ни было, под давлением общественности и католической церкви Гитлер закрыл программы эвтаназии в августе 1941 года. Узнал ли он о масштабах смертей, или были дела поважнее на фронте? Кто знает…
   Пауль почувствовал слабость. Его тошнило, и нога разболелась ещё больше. Далеко не все поддерживали идеи партии. И его, и многих врачей в то время просто использовали. Не все были посвящены в программу. Когда создавались списки больных и их диагнозов, они думали, что это списки пригодных к трудовой и воинской повинности. За многие годы привыкаешь к своим пациентам. Ведь только в психиатрии лечение растягивается порой на всю жизнь. Было желание помочь, и многим они просто преувеличивали степень недееспособности, пытаясь спасти. Но это и послужило основой приговора. Путём в газовые камеры. Особо отвратительна была материальная заинтересованность его коллег. Все работающие в стерилизациях и обслуживании газовых камер получали повышенное жалование. Также они могли забрать себе продуктовые карточки отправленных на казнь. Золотые зубы сдавались под особый отчёт, и из этого тоже получали процент. Между смертью пациента и отправкой уведомления его родственникам проходило определённое время. И именно в этом промежутке семья получала счета за лечение. Циничная оплата произошедшей смерти. Он не раз поднимал этот вопрос перед своими коллегами. Горячился в кабинетах и с трибуны. Но кому это было нужно? «Пауль, – говорил ему его шеф Катель. – Даже Гитлер не знает многого, что здесь происходит. Забудь и ты». И он забыл. Был ли шанс тогда поступить по-другому? Наверное, был. Но ему была ближе его жизнь, его работа, его семья.
      Пауль остановился посреди комнаты и огляделся вокруг. Закружилась голова, и ему пришлось сделать усилие, чтобы не упасть. Кто это сделал? Как можно было создавать музей ЭТОГО человека? Пусть он и не участвовал прямо в казнях. Пусть он был хорошим учёным и человеком, у которого не было ни воли, ни храбрости поступать по-другому. Но разве это оправдывало его? Неужели смерти и пытки стольких людей могут оправдать заботой о нации? Далеко не всегда. Были и другие причины. Самоосознанность, соизмеримая с Богом. Даже не с Богом. С Антибогом. Здоровье общества, материальная необходимость – лишь жалкие попытки оправдаться. Оправдаться перед собой. Скрыть за пустой болтовнёй свою жажду. Жажду убивать. Жажду, которая не утоляется и не проходит. Жажду, более сильную, чем все остальные. Власти, денег, любви. Придавленная глыбами закона и морали. Спрятанная под меценатством и благотворительностью. Растоптанная любовью. Порой, разрывая все эти узы, она вырывается на свободу, сметая всё на своём пути. Ведь ненависть – одно из самых искренних чувств. В ней нету притворства и противоречий. Нету полутонов. Вот почему люди так безоговорочно отдаются ей. Верят ей. Верят своей ненависти…
   Почти конец экспозиции. Почти конец жизни. ЭТОТ человек провёл всю войну и послевоенные годы в поисках лекарства от безумия. Эликсира разума. Он лечил сошедших с ума офицеров Восточного фронта, консультировал потерявших память при бомбёжках. Не участвуя в нацистских программах, он был полностью оправдан в 1947 году. Его книги о психоорганическом поражении мозга легли в основу некоторых направлений психиатрии. Неизменный rührei из трёх яиц по утрам. Короткие пешие прогулки. Под конец жизни он немало времени посвятил судебной психиатрии, составляя личностные карты потенциальных преступников, чем помог во многих полицейских делах. Он умер в своём кабинете тёплым августовским утром 1981 года от сердечного приступа. Его смерть была засвидетельствована дежурным врачом Клаусом Шульце. В отсутствии родственников и близких, он был похоронен в тот же день на муниципальном кладбище.
   Вот и конец. Но Пауля не покидало щемящее чувство дежавю. Возле свидетельства о смерти изображением вниз лежала маленькая фотография. «Непорядок», – подумал Пауль. Он перевернул её и посмотрел на два улыбающихся лица. И, чем дольше он всматривался, тем яснее становился весь смысл происходящего. Словно электрический ток сковал его тело и сознание. ЭТОТ человек вместе с необычайно красивой светловолосой девушкой смотрят прямо в объектив чуть насмешливо, словно смеются над всем миром, над временем. Надпись: «Вместе навсегда!». Это была Гертруда! Его Гертруда. И он вспомнил! Вспомнил тот весенний день, когда они сфотографировались возле церкви Святого Фомы – у могилы Иоганна Себастьяна Баха. Вместе навсегда – это они втроём. Их любовь и его музыка. Пауль подошёл к завешенному в рост человека старинному зеркалу и с силой сдёрнул серую простыню. Оттуда, с иронией и высокомерием, превозмогая боль и старость, в потрёпанных галифе и выстиранной коричневой рубашке, опираясь на деревянный костыль, на него смотрел профессор психиатрии Лейпцигского университета Пауль фон Герике! Он всё понял. Это был ЕГО музей! Музей всей ЕГО жизни! Что это? Зачем всё это здесь? Пауль взял журнал посещений и перелистал страницы. В толстенной книге не было ни одной записи! Боже! Сколько он здесь? Месяц? Год? Миллион лет? Боже! А можно ли здесь взывать к Богу? Пот катился по его спине, приклеивая намертво рубашку к коже. Он каждый день вспоминал и каждый день забывал. Открывая музей, он снова начинал свою жизнь, а закрывая его, не заканчивал – просто переходил в начало. Это наказание или урок? Помолиться или покаяться? Но он не хотел ни того ни другого. Всю жизнь он пытался забыть. Забыть всё, что случилось. Но и это оказалось не так просто. Даже забыв, нельзя проснуться другим человеком. Нельзя изменить себя, однажды не вспомнив своё имя. Ведь память может жить отдельно. В мечтах, фотографиях, переживаниях. В действиях, наконец. Ваша память может жить в памяти других людей. И потому, стирая ластиком времени свои переживания и поступки, вы просто обманываете себя.
      Вдруг он услышал сзади царапание по паркету и обернулся. Маленький Отто стоял на четвереньках и мотал головой из стороны в сторону. Пауль быстро подковылял к нему.
– Что ты здесь делаешь, малыш? – положив костыль, он сел возле него на пол. Он погладил его по непослушным светлым волосам, но Отто капризно одёрнул голову.
– К… к… к… к… к, – мычал он.
Пауль пристально посмотрел на него и, неожиданно даже для себя самого, спросил:
– Как твоя фамилия, Отто?
– К… к… к… к… к, – повторял инвалид, брызгая слюной. – К… к… к… к… к.
– Как твоя фамилия? Отвечай! – Пауль почти кричал. Он сжал голову Отто ладонями и, смотря ему прямо в глаза, повторил медленно и раздельно: – Как… твоя… фамилия…?
– К… к… к… к… Кнауэр…
   
Прошло минут пять. Пять минут тишины. Пять минут бесконечности. Обняв одной рукой худенькое тельце инвалида и, превозмогая невыносимую боль в ноге, Пауль, тяжело опираясь на костыль, подковылял к окну. Там он грузно упал в клетчатое кресло. Отто пытался вырваться, тщетно напрягая свои тонкие мышцы.
– Ух! Ух! – кричал он. Липкая струйка слюны потекла из уголка рта. Он извернулся и укусил Пауля за палец. Но тот только поморщился и лишь крепче прижал его обеими руками к груди. Постепенно Отто успокоился и, отвернув голову набок, исподлобья смотрел в окно.
– Прости меня, – прошептал старик, выдыхая ему в затылок. – Прости…
Но Отто не слышал. Он внезапно вытянул руку вперёд и начал раскачиваться из стороны в сторону, что говорило о крайней степени заинтересованности. Там, у самого начала неба, начиналась гроза. Словно огромный цепеллин, набирая скорость, она раздвигала пространство своими свинцовыми боками. Воздух наполнился шумом работающих моторов. Солнечные лучи пробивались сзади сквозь неправильную линию туч, и казалось, что цепеллин горит, теряя водород. Вся его конструкция дрожала, сдерживая внутренне желание взорваться. Вспышки молний лишь усиливали витающее в воздухе предчувствие катастрофы. Горизонт постепенно размывался, по нескольку диоптрий в минуту. Там шёл дождь. Всё замирало и замедлялось. И лишь на немыслимой высоте, на краю событий, зигзагом сквозь стропила дождя, в щель между синим и чёрным, уходила на форсаже тень маленького биплана.